Вадим Карнилов – Высокий сезон, или Синопсис моего периода (страница 4)
За продуктами, хорошими, приходилось утром сразу после открытия гастронома в восемь двадцать, в половине девятого – позже может не оказаться, разберут – бежать, например, за вкусным окороком и потом везти его как дорогой гостинец домой на праздник. Да что там окорок, сосиски, мясо и масло возили через всю страну. Перед Новым годом успевшие отовариться шампанским сообщали тем, с кем пока дружили, где удалось его отхватить. Больше всего ценилось «Советское» с черной этикеткой, которое иногда «для плана выбрасывали» в винной точке рядом с институтом на Метростроевской.
А Москва в те годы была сущий рай по сравнению с замкадьем. Именно так, как о райской жизни, отозвалась о моем московском пребывании в те годы баба моего братца, о которой см. выше, когда я привез им что-то типа окорока или буженины. Особо заботившиеся об оставленных там, далеко, родителях отправляли им почтовые посылки с продуктами или передавали с оказией эти самые продукты для передачи мамам и папам. Сам как-то раз выступал в качестве передаточного звена в такой цепочке, когда аспирантка из соседней комнаты, тоже из замкадья, тоже из моего населенного, попросила передать аккуратно завернутую – чтобы не занимала много места в моем багаже – горбушу холодного копчения. Ну, вот не было таких яств тогда нигде, кроме столицы! То есть сторожевая должность помогала и аспирантам, и их родственникам тоже. А охраняемые объекты были разные – от зданий НИИ, а то и писче-бумажной фабрики «Восход» до дворцов культуры на Волхонке, в которых содержались концертные костюмы неудержимо поющего певца.
Те, которые не подрабатывали, а жили на стипендию и финансовую помощь со стороны родственников, конечно же, родителей, отчасти сибаритствовали, деля двадцатичетырехчасовой суточный цикл по своему усмотрению. Это означало – поздно ложиться и очень поздно вставать. А что? Разве нельзя? Можно. Потому что я пишу, когда мне лучше пишется. А писались, повторюсь, статьи, которых требовалось выдать четыре или три – если две из них по пол-листа, а одна на лист, то есть на двадцать четыре страницы. За количеством этих статей строго следили как научные руководителя, так и проректор по исследованиям. Это не принимая во внимание, что писать-то требовалось далеко не только статейки, но и диссертацию в – только подумайте – двести страниц, если речь шла о кандидатской.
Трудно было, конечно, но ведь настрочили же и защитили нетленку. Хотя не все, далеко не все. Помню некоторых из несчастливцев – Филипчука, Петрофанову, Елфимову, Тавилову. Да и кандидатский экзамен по специальности был не прост, да и громоздок. Но его мы тоже превозмогли, а как же!
Наиболее несчастно-убогие не только делали пятками первые шаги по стезе науки, но и устраивали свои личные жизни, выходя за аспирантов или женясь, опять же на аспирантках из общежития – вот ведь ужас! Правда, таких было несравнимое меньшинство. Большинство же открыто и усиленно дружили как мальчик с девочкой, иногда так громко, что было хорошо слышно в соседних комнатах и в коридоре, например, как в случае с одной неразлучной парой. Инициатива в заведении таких дружеских отношений принадлежала, по правилу, представительницам несильного гендера, будь то гостьи-аспирантки из дружественных в те времена балто-республик, из придонья-приднепровья или еще из иных локаций. Это забавляло возможностью многократно вспоминать простую русскую поговорку и откровенно чисто ржать по поводу. Некоторые проживающие представляли богатый материал для быто-психологических наблюдений, по неосторожности поделившись которыми, например, с Дугановой, приходилось выслушивать речи, произносимые какой-нибудь дамочкой в пылу обиды, не только за себя (поскольку косвенно замечание могло касаться ее тоже), а например, за соседку, о которой вообще-то шла речь. Эти обиженные тирады могли быть такого контента: «Вот вы тут сидите в курилке и за всеми наблюдаете! («Уж, право, мне больше явно нечем заняться!» – думал я в ответ.) Тонечка Неронова еще и не знала, что будет делать аборт, а вы уже говорили, что она беременна!». Лично я к этим женщинам в положении никакого отношения не имел, поверьте. Просто я как лицо, склонное к анализу, заметил, что Тонечка отчего-то резко так стала одеваться в черное. Этим наблюдением я поделился с соседкой, между прочим, спросив: «А не ждет ли Неронова прибавления? И одевается так, чтобы не сразу видно было». Это все, ничего более! Но передали же, и не только Тонечке, но и ее соседкам! Одним словом, коммуналка еще та! Конечно, промолчать бы мне. Но тогда я еще не умел созерцать очевидное и при этом молчать.
А вот брачеваться, если кто-либо редкий до этого докатывался, в Москве было удобно. Потому что во времена дефицита и нехватки всего брачующиеся получали талоны (которые стыдливо называли эвфемизмом «Приглашение») на продуктовый набор, выдававшийся за денежную сумму в гастрономе на Площади Восстания (помните высотку из «Москва слезам не верит»? Вот именно в этом доме и располагался этот волшебный гастроном), и содержащий такие немыслимые деликатесы, как икра – красная и черная, копченая колбаса, индийский чай, сгущенка, шампанское, конечно же, шпроты. Счастливцы получали кроме и направление в магазины «Ванда» и еще какой-то, возможно, «Прага», тоже далеко от центра, на покупку того, что там могли выдавать/распределять за деньги, например, туфли, кстати, очень неплохие, колготки, которые были в невообразимом дефиците, туалетную воду из французского далека и прочую мелочь, не представляющую в сегодняшней жизни ни малейшего привлекающего к себе интереса.
Жениться-то на «девушках» из общежития редко-редко женились, да вот не весьма счастливо и удачно для семейной жизни. Общежитие в характере неискоренимо так же, как украинский акцент с его интонацией в речи. Сейчас мне кажется, что оно – общежитие – во всем: в привычке утаскивать свою еду из кухни в «свою» комнату, в разбрасывании одежды по всем углам и стульям, причем постиранная одежда могла оставаться неглаженной по полгода, а то и больше, в неуважительных отзывах и поступках по отношению к родителям мужа, в нежелании заводить совместный «семейный» бюджет, а предпочитать ему лично «свой», в нежелании делать в квартире уборку в установленные семьей дни, в выпивании втихаря всего запаса спиртного, который годами (без преувеличения) хранился в доме, в водочных заначках по всем шкафам и коврам квартиры, в неоднократных прерываниях – иногда даже самостоятельных, – например, если ребенок должен родиться осенью, а летом во время отпуска очень уж не хочется бродить с торчащим животом, в тайном выносе из дома мужниной одежды и обуви и продаже этого вынесенного в комиссионке, в собирании пустой посуды после выпитого на работе спиртного для последующей сдачи в пункт приема бутылок, да много чего подобного было ею, воспитанницей общежития, поведенчески смоделировано в юности в период этого самого общежитского проживания, и принесено в «семью». Может быть, я категоричен, когда говорю это, но все-таки я это говорю, основываясь на личном опыте: «Не женитесь на ‘девушках’ из общежития». Вероятно, бывают исключения, но не в случае со мной – со мной это правило наблюдалось просто в классике.
Несмотря на отдельные безрадостные воспоминания о кратких печальных событиях и встреченных лицах, без которых можно было бы обойтись, в том числе без лиц, прибывших из родимого топографического пункта и заселившихся по соседству, аспирантура запечатлелась приятно. Это потому что я был значительно моложе, чем сейчас, потому что мне удалось, вопреки некоторым явлениям, быть счастливым тогда и там. Они были мои – время и события. Да и Москва мне всегда нравилась очень. А я был в ней на своем месте. Бессомненно! – как утверждала, несмотря на то, что это грамматически ненормативно, но ее речь без подобных приколов была немыслима, комендант общежития.
Глава 2. КАЖДЫЕ ДЕСЯТЬ ЛЕТ, ИЛИ ЧТО БЫЛО
В ДЕВЯНОСТЫЕ
Название этой части не есть референс, отсылка к роману одной современной писательницы, разделяющей в своем произведении временной континуум на более продолжительные периоды, но тоже «каждые». Совсем нет. Именно этими словами я подписал фотографию, сделанную мной незадолго до того времени появившимся фотоаппаратом из тех, что стали называть, наверное, из-за их формы, «мыльницей». Я купил его в девяностые, в период написания докторской диссертации, то есть во время пребывания в докторантуре. Была и есть такая форма – докторантура, – дающая возможность пользовать относительную свободу и писать научное сочинение, отличающееся от кандидатской диссертации, которой занимаются в аспирантуре, как солидным объемом, так и необходимостью выдвинуть и отстоять свою концепцию. А написал я на обороте фотографии вот что: «Моей дорогой Олине Никандровне – так звали коменданта, которой я дарил на вечную память, – от – далее следовало мое имя в родительном падеже, – имеющего обыкновение появляться и селиться по этому адресу каждые десять лет». Именно так, такой временной период фигурировал в то время в моей научной биографии: аспирантура у меня началась в 1982 году, а ровно десятью годами позже, в 1992, я поступил в докторантуру и заселился в том же общежитии по тому же адресу на станции метро Спортивная, кстати, на сегодня самой дорогой и престижной московской локации. Но это сейчас, а в девяностые было иначе – тогда и поликлиники, и овощные магазины, и детские сады, и общежития встречались там нередко.