Вадим Гончаров – Леон онлайн (страница 7)

Дан кивнул: он и сам ощутил, что голос Леона становится все более напряженным, однако, хотел перебросить мостик для следующей сессии, поэтому быстро сказал:

– Не сочтите за наглость, но у меня к вам сразу два вопроса. Как думаете, можем мы попробовать найти ответы на оба?

– Ну попробуй задать. Я сделаю все, что смогу.

– Хорошо. Вы говорите, что вам не по себе, когда чувствуете себя открытым. Может быть, это не усталость, а страх, что я сейчас вас… оставлю? Вы говорили о вашем опыте доверия, и он довольно печальный.

Леон откинулся на кресле, бросил в пепельницу давно погасшую сигарету, чиркнул спичкой снова, раскурил вторую и длинно затянулся. Похоже было, что он пытается совладать с чувствами. Когда он ответил, голос его был ровным:

– Я никому не позволяю себя оставлять первым.

Дан сочувственно кивнул, показывая всем видом, как он понимает собеседника, и надеясь, что сигнал будет принят – это было очень важно. Леон молчал какое-то время, а потом сказал:

– Ну а второй вопрос?

– Хорошо. Второй вопрос такой: вы говорите, что устали, – это усталость тела или усталость бытия? Вам тяжело жить или тяжело быть?

На этот раз Леон курил еще дольше, вдумываясь в затейливый вопрос. Даниэль ждал: он понимал, что Леон наверняка поймет то, о чем он хочет спросить.

– Кажется, мне тяжело существовать в присутствии других. Как будто я всё время должен подтверждать, что я есть. Если вы меня понимаете.

– Я вас понимаю, Леон. Действительно понимаю. Это звучит как очень тяжелая обязанность, я вам сочувствую.

– Спасибо, – коротко ответил Леон и отключился, не прощаясь.

Дан откинулся: он только сейчас заметил, что всю сессию просидел прямо, а ладони его вспотели. «Вот это битва…» – подумал он. «Все живут на войне», – так он сказал? Но сегодня был прорыв, если это все, конечно, не притворство. Дан много раз сталкивался с тем, как клиенты разыгрывают целые драмы, лишь бы не показать себя настоящего, но… обычно это было очень хорошо заметно, а здесь чутье Дана молчало. Странно, всего вторая встреча, возможно, Леон и правда довольно неординарная личность. Обычные люди так не могут.

Дан поймал себя на том, что думает о своих пациентах в категориях «обычный» и «необычный» человек, это что-то новое… или что-то старое. Ну да, он давно уже думал о них, как об обычных людях, которые неинтересны ему со своими обычными бытовыми проблемами: кто-то разводится, кто-то женится, кто-то детей рожает, кто-то не хочет. Все крутится вокруг животного размножения: образование пары, секс, дети и все по кругу, ничего нового. Иногда попадается какой-то совсем вопиющий случай: бред, мания, депрессия, но даже при всей своей необычности такие пациенты тоже стали «обычными» – обычные больные с обычными диагнозами. Если бы они были активами – стал бы Дан в них инвестировать? Вряд ли. Инвестирует ли он в них сейчас? Честно – тоже нет.

Дан вспомнил как сидел в обнимку с женой сегодня ночью, и подумал: «Хорошо, Дан, а ты-то тогда какой? У тебя проблемы с женой, они связаны с детьми. Получается, ты – обычнее некуда? А что ты сейчас такое делал – пытался надуть щеки перед загадочным Леоном, выпендривался своим знанием Хайдеггера и философии? Ты не хочешь, чтобы он тебя раскусил, да? А ты «хорош»!

Ему стало стыдно, и он поспешил запить свой стыд остывшим латте и заесть последней сунчаницей – на этот раз почему-то вкус ощущался даже избыточно сильно: горечь кофе, ароматная корица, кисло-сладкая лимонная цедра и сливочный вкус заварного теста. Его отпустило, и он вышел прогуляться перед супервизией.

На улице стало чуть теплее, чем утром, и он решил сделать круг по кварталу, в котором работал. Через дорогу от центра он увидел припаркованный автомобиль – обычно на этом месте никто не парковался, так как парковка была выделена для инвалидных машин, однако, некоторые люди понаглее пренебрегали этим правилом, что злило Дана как добропорядочного гражданина европейской страны. У машины тоже не было инвалидного значка, и он неодобрительно посмотрел на водителя: парень в кожаной куртке с меховым воротником, немного непривычно смуглое для здешних жителей лицо, он сидел и что-то просматривал в своем смартфоне. Номер машины забавно совпадал с последними цифрами телефона Дана, и он задумался: может, это хороший знак? Мысленно пожелав парню попутного полицейского, Дан отвернулся и зашагал в сторону проспекта, где имел обыкновение прогуливаться.

Нагулявшись, он вызвал такси, и поехал к своему супервизору на другой конец города. Остановив машину около небольшого дома на четырех владельцев, Даниэль пошел в знакомый подъезд, на котором висела табличка: «Ирина Мерель, психоаналитик». Кабинет Ирины размещался в квартире, соседней с ее собственной: она выкупила половину дома, и теперь могла жить и работать, не выходя на улицу. Квартира, которой являлась кабинетом, была двухуровневой, на втором этаже была небольшая кухня, где Ирина варила себе и своим супервизантам кофе, а внизу стояла современная дизайнерская кушетка, кресло из той же коллекции со встроенным массажером, на полу лежал шикарный однотонный ковер благородного янтарного цвета, а на стенах висели картины Люциана Фрейда, видимо, реверанс в сторону великого дедушки художника.

Здороваясь с именитой коллегой, дамой лет пятидесяти пяти, худой, с короткими белоснежными волосами «ежиком» и в стильных огромных очках, он думал о том, как поговорить с ней о Леоне. Случай этот его однозначно беспокоил, и он очень хотел разделить хотя бы с кем-то эту тайну, а заодно и получить советы, как ему вообще с ним работать.

Рядом с Ириной он всегда себя чувствовал маленьким мальчиком: званий, степеней и прочих достижений у нее хватило бы на весь центр, в котором работал Даниэль, и это было определяющим при его выборе супервизора: неуверенный в своей компетентности Даниэль пять лет назад выбирал такого супервизора, которым мог бы прикрыть себя от самого себя же, как бронированным щитом, и для этого не подходил обычный супервизор. Нужен был из ряда вон выходящий, и Ирина полностью удовлетворяла этому требованию. И ради этой брони Дан согласен был терпеть ее буквально садистскую манеру давать супервизии: она никогда не выбирала слов, когда критиковала своего ученика за его оплошности и отступления от канона. Рационализировал себе он это так: без фрустрации нет развития, или как там сказал тот чертов британский аналитик, книги которого Даниэль не то, чтобы понимать, он их даже читать совсем не мог. Но фраза его успокаивала, да и рекомендации она давала правда весьма дельные.

Любезно одарив Дана черным сверхгорьким кофе, Ирина изящно села на кресло, предоставив ему сидеть на кушетке. Дан покорно отхлебнул густую жижу и подавил желание трясти головой: горький кофе он ненавидел, пил всегда только кофейные коктейли, но от кофе Ирины никогда не отказывался – это был, вероятно, единственный его способ хоть как-то задобрить сидящую напротив Медузу с ледяными глазами, в которые он так боялся глядеть.

Он начал сбивчиво докладывать случай, сверяясь с записями в блокноте. Брови Ирины поползли вверх: очень плохой знак, Даниэль стушевался и начал сбиваться. Когда он рассказал до конца, он поднял глаза на своего учителя. Та смотрела на него прямо и, казалось, не мигая. Сердце Дана упало куда-то вниз.

– Даниэль, сегодня вы меня сильно удивили. Я не считала, но точно могу сказать: число ваших ошибок в этом случае существенно превышает число всех ваших предыдущих промахов за все годы нашей работы. Вы разве не видите, что у вас вообще нет никакой рамки? Вы просто служите этому человеку, даже не зная, кому вы служите! Вы его боитесь, вы его идеализируете, вы позволяете ему делать все, что угодно, и ваша работа уже давно вышла за пределы кабинета. Так не работают, Даниэль!

Дан покраснел как мальчик, застуканный за мастурбацией. А чего он вообще хотел? Зачем он рассказал ей про этот случай, если не был готов к такому ответу, – она же абсолютно права. Где-то внутри Даниэля вяло копошились оправдания, что-то про контакт, про трудный случай, про поиск возможностей, но он чувствовал: она разметает его аргументы, как современный танк башенку из детских кубиков.

– Да, я понимаю… У меня с ним совсем не получается, этот случай очень сильно выбивается из моей практики… – залепетал он.

– Вашей практики? Даниэль, простите мне мою прямоту, но зачем мы вообще говорим о вашей практике, если она за пятнадцать лет не научила вас элементарным правилам работы? Зачем вы вообще взялись за этого психопата, если очевидно, что он вам не по зубам? Вам что, жить надоело? Вы подозреваете, что за вами следят, мы, конечно, можем долго рассуждать о параноидальном контрпереносе, но какой в этом смысл, если вас завтра затолкают в багажник и увезут в неизвестном направлении?

Она была возмущена, но Дан слышал в ее голосе кое-что непривычное: похоже, она действительно за него волновалась. Он снова почувствовал боль в голове, как в давешнем сне: вспомнилась мама, которая именно так обращалась с ним всю жизнь – вся ее любовь и забота выражалась в криках, упреках, истерических отказах и тотальном контроле. Она даже пальцем не пошевелила, чтобы устранить главную, реальную опасность в жизни маленького Дана – его буйного, сумасшедшего отца, однако, чтобы, видимо, это компенсировать, она пыталась выполоть малейшие ростки прочих опасностей, заворачивая мальчика в собственную юбку, сотканную из криков и назидания. Единственное, чего он хотел, – это выбраться живым из кабинета Ирины, но нужно было испить эту чашу до дна.