Вадим Гончаров – Хлопок одной ладони (страница 2)

Каждый раз, когда она видела его лежащего на больничной койке, бледного и неподвижного, ей было безумно жалко и страшно за себя. Она вспоминала, какой он забавный, как он болтал с ней о разных глупостях, а иногда вдруг останавливался и внимательно смотрел на нее не мигая, как будто пытался разглядеть что-то важное. Она держала его за руку и ждала. Она была уверена в том, что если она ОЧЕНЬ СИЛЬНО захочет, то он обязательно откроет глаза и все вообще будет хорошо. И она сидела целый час, пытаясь настроить себя на нужный лад, стать еще более убедительной перед высшими силами, воображала и представляла: открываются его глаза, он непонимающе смотрит на нее, узнает… А иногда в голову лезла мысль, от которой хотелось отвернуться: а что, если он их больше не откроет никогда?

Потом она шла на работу, где ее ждали ученики, куча детей, которых она должна была учить рисовать, лепить из пластилина и глины, строить модели. Работала она в школе детского творчества, работала недавно, но уже успела эту школу полюбить. Ей нравилось там все: возиться с детьми, с их рисунками, ей казалось, что своей работой она создает для этих детей их счастливое и интересное детство. Дети тянулись к ней, именно ей они несли свои маленькие радости и достижения, а на ее занятия они обычно приходили с ожиданием новых радостей.

Ради этого можно было даже потерпеть, хоти и не без раздражения, претензии от начальства и порой совершенно нелепые и трудно совместимые с педагогикой требования. Выполняя к тому же обязанности уборщицы и секретарши в этой небольшой конторе, она философски рассуждала, что все это дает ей возможность общения с любимыми детьми – открытыми, умными, восторженными, это дорогого стоило, хотя и выматывало сильно.

Спешить домой ей было незачем. Она жила в съемной квартире недалеко от работы – слишком хорошей, чтобы позволить себе ее в одиночку, и потому делила жилье пополам с соседкой. Квартира была удобной, просторной, почти роскошной по ее меркам, а расположение избавляло от необходимости иметь машину. Поэтому Алиса позвала себе в соседки свою старую знакомую – скорее не подругу, а просто очень хорошего союзника по быту. Они не делились сокровенным и не разговаривали по душам, зато отлично умели договариваться о практическом: деньгах, делах, порядке. Это делало их почти идеальными соседками.

И только одно осложняло их холостяцкий быт: они обе был довольно застенчивыми в вопросах секса, и их негласным правилом было: когда у соседки «гость» – вести себя так, будто ее нет. То есть скрывать свое присутствие. Этому искусству ниндзя Алиса была обучена с детства: одной из странных традиций ее семьи было «папа ложится рано и ему нельзя мешать» – поэтому для нее было скорее естественно не шуметь вообще. Тем не менее, всякий раз, когда у соседки завязывался роман (а это происходило регулярно, но ненадолго) она чувствовала себя лишней и старалась возвращаться домой как можно позже. И вот сейчас был именно тот случай: роман соседки только-только занимался розовым пламенем.

Поэтому вечером, когда детей разбирали родители, она наводила порядок в комнате, где велись занятия, щелкала выключателем и закрывала замок на три оборота, прощалась с бессменным ночным сторожем, и шла в свое любимое кафе, где в это время уже почти не было людей, сидела за своим любимым столиком и смотрела задумчиво в окно. Там она убивала остаток вечера, читая незапоминающиеся романчики с незапоминающимися названиями, а когда кафе закрывалось – шла домой спать, отгоняя мысли о больнице.

Максим

Сегодня в кафе было на редкость безлюдно, как будто все обычные посетители вдруг почувствовали его настроение и деликатно удалились, оставив его в одиночестве. Впрочем, возможно, виной всему был тот факт, что был довольно поздний вечер, на улице становилось прохладно, солнце подползало к верхушкам крыш, а люди спешили домой.

Максим сел за свой любимый столик в самом дальнем от входа и машинально открыл меню – скорее по привычке. Он и так меню он знал наизусть, а кроме того, он всегда заказывал в этом кафе одно и то же – самую большую чашку латте и двойную корицу. Это был ритуал: когда он забредал в очередной жизненный тупик – он заходил именно в это кафе, заказывал латте, и принимался писать и рисовать в своей тетради, пытаясь упорядочить свои мысли, которые казались листьями, насыпанными в редкую корзину – любое дуновение ветра, и они разлетались во все стороны сквозь многочисленные щели и приходилось собирать их заново. У кафе менялись хозяева, причем гораздо чаще, чем меню и официанты, пару раз его ремонтировали, делая новый интерьер, который удивительным образом ничем не отличался от старого, цены на кофе росли, а Максим приходил сюда неизменно. Если бы кому-нибудь пришло в голову собрать все чеки, выданные ему в этом заведении, и подвести чисто бухгалтерский итог, то он бы, вероятно, подумал, что жизнь молодого человека состоит из сплошных тупиков, и был бы, разумеется, прав.

Ритуал срабатывал вовсе не всегда, однако других способов он не знал, и время от времени спокойное обдумывание все же приводило к тому, что в голове Максим как-то складывался какой-то план, или хотя бы видение перспективы, а бумага покрывалась совершенно нечитаемыми надписями, стрелками, таблицами, рисунками и цифрами.

Максиму постоянно казалось, что окружающие его люди живут легко, бездумно, не всегда интересно, не всегда осмысленно, но почему-то они всегда были точно уверены в том, КАК им следует жить». Сам же Максим вынужден был каждый раз с усилием протаскивать себя по жизни, любая жизненная ситуация выбивала его из колеи, которую он с таким трудом умудрялся нащупать.

Не задумываясь продиктовав заказ официантке, он закрыл меню и попытался привести в порядок мысли о собственной жизни. Институт остался позади уже пять лет, а чётких профессиональных перспектив так и не появилось. Попытки влиться в рабочие коллективы раз за разом заканчивались ничем – сама мысль о постоянных распоряжениях действовала на него удушающе. Он был готов признавать авторитет, но только там, где видел реальную компетентность и опыт. Проблема заключалась в том, что таких людей ему почти не встречалось – по крайней мере, так он это воспринимал. Сначала это было юношеское высокомерие, потом привычка, и в итоге любое очередное трудоустройство заканчивалось конфликтом и хлопком дверью. При этом он не сидел у кого-то на шее: деньги были для него условием самостоятельности, и он всегда находил разовые заказы, чтобы зарабатывать.

Что касается так называемой личной жизни, здесь ему тоже было нечем особенно гордиться. С того момента, как Максим вообще начал интересоваться противоположным полом, его опыт почему-то разделился на два почти равных по времени периода: сначала девушки его не замечали вовсе, а потом вдруг стали замечать слишком легко. Как именно одно перетекло в другое, он не понял, но, разумеется, с готовностью воспользовался новым положением дел.

Почти все его отношения поначалу казались многообещающими, но постепенно неизменно угасали и рассыпались. Пару раз он пытался заводить так называемые «лёгкие» романы, однако довольно быстро обнаружил, что и здесь он – исключение из правила. Вопреки распространённому мнению о мужской нелюбви к близости, Максим очень скоро начинал скучать и тянуться глубже – задавать вопросы, всматриваться, пытаться понять, что у человека внутри. И именно в этот момент чаще всего возникала стена. Женщины не спешили открывать ему свои тайны, держали оборону, и каждый очередной шаг Максима навстречу, каждое ощущение приближения к чужой глубине почему-то только ускоряло расставание. Создавалось странное впечатление, будто у каждой его женщины существует определённая внутренняя граница, за которую нельзя пускать никого – во всяком случае, его. И ради сохранности этой границы они были готовы разорвать отношения.

Со временем Максим догадался, что ищет в женщине скорее друга и родственную душу, чем просто любовницу. Но тут же натолкнулся на неприятную мысль: возможно, дело было не только в женщинах. Пытаясь проникнуть в чужую душу, он почти не стремился раскрыть собственную.

Похожим образом складывались и его отношения с так называемыми друзьями. Людей вокруг было немало, он легко становился своим в компаниях, нравился, был желанным собеседником – и при этом оставался один. Ни одного из этих людей он не мог честно назвать другом, как не мог назвать другом и самого себя для кого-то другого. Поэтому и сейчас ему приходилось вести беседы не с другом, а с тетрадью и чашкой латте. И даже если бы такие люди у него нашлись, Максим всё равно считал, что с подобными вещами нужно справляться самостоятельно – это было для него чем-то вроде внутреннего правила, почти вопросом чести.

Время шло, а Максим так и не притронулся к ручке, он просто сидел, вспоминая разные ситуации и мысленно подводя итоги. И все сводилось к одному: у него нет ровным счетом ничего, и это неудивительно, ибо он и не знал, чего хочет, а если и знал – то точно уж не знал, как ему этого добиться. Тупик. Он был как осколок, отколовшийся от вазы и приклеенный к ней заботливой хозяйкой – он занимал свое место в жизни других людей, но от них его отделял тонкий и почти невидимый слой, который только создавал видимость целостности.