Вадим Фарг – Так себе итоги года (страница 4)
Раньше я бы тут же вытянулась по струнке и ответила. А сейчас я смотрела на этот мигающий вызов и не чувствовала ничего, кроме легкой насмешки. Я нажала красную кнопку «Отклонить», отключила звук и бросила телефон обратно в карман.
Затем я смело шагнула с крыльца и смачно наступила новым дорогим сапогом прямо в самую глубокую, грязную лужу. Брызги полетели во все стороны.
– Да и плевать, – засмеялась я.
Зато теперь это была моя собственная лужа. И я выбрала её сама.
Глава 3
Свобода, как оказалось, имеет привкус дешевого маргарина, какао-порошка и застарелой ванили. Я всегда думала, что в день увольнения буду дышать морозным воздухом полной грудью, ну или, на худой конец, вдыхать запах дорогой кожи в такси, которое умчит меня в новую жизнь. А по факту, я стояла в сетевом супермаркете у дома и пялилась на полку с кондитеркой.
Мне просто до одури захотелось сладкого. Не тех микроскопических десертов с сусальным золотом и семенами чиа. Хотелось нормального, понятного сахара из советского детства. На полке сиротливо, как забытый вещдок, лежал торт «Прага». Темный, тяжелый, залитый блестящей глазурью. Судя по дате, он помнил еще прошлую смену продавцов, а может, и прошлое тысячелетие.
– Беру, – сказала я, плюхнув коробку на ленту.
Кассирша окинула меня подозрительным взглядом. Еще бы: стоит тетка в дорогом пальто и полицейской форме, с брендовой сумкой, лицо помятое, тушь слегка потекла, и покупает самый дешевый торт в разгар рабочего дня.
– Пакет нужен? – буркнула она.
– Нет, спасибо. Понесу так.
Я вышла из магазина. В лицо тут же чуть швырнуло пригоршню мокрого московского снега пополам с грязью, мимо с ревом пронеслась уборочная машина, обдав тротуар коричневой жижей. Я несла эту картонную коробку, нелепо перевязанную веревочкой, перед собой. В голове все еще стоял крик моего начальника, Рябова: «Фирсова, ты с ума сошла?! Подполковник полиции, двадцать лет выслуги, до пенсии рукой подать!». Но его вопли становились все тише, превращаясь в фоновый шум. Я сделала это. Я уволилась. Рапорт подписан, назад пути нет.
Обычно я приползала домой ближе к полуночи, когда мой муж уже спал. Или делал вид, что спит. Заявиться в квартиру в два часа дня было настоящим преступлением против нашего устоявшегося графика.
Лифт нашего элитного ЖК бесшумно понес меня на двенадцатый этаж. Зеркала безжалостно отразили уставшую женщину, которой срочно нужен был душ, сон и кусок этого углеводного монстра.
Я вставила ключ в замок. Он провернулся мягко, без единого звука.
Едва я перешагнула порог, как в нос ударил резкий, приторный запах. Чужие духи. Сладкие, цветочные, до тошноты удушливые. Мозг, натренированный годами оперской работы, щелкнул тумблером и перешел в режим сканирования. Запах слишком знакомый. Кто из наших пользуется этой химической атакой от Шанель?
Взгляд скользнул по полу. Рядом с аккуратными домашними тапочками Глеба валялись красные лаковые туфли на сумасшедшей шпильке. Я моргнула. Я прекрасно знала эти туфли и сама же выбирала их в подарок Кате на распродаже в Милане.
Пазл сложился с противным щелчком. Вчера, на празднике, она весь вечер слишком активно хихикала над шутками моего мужа. А сегодня я пришла пораньше, когда муж, по идее, должен быть в офисе на совете директоров. Но он был здесь.
Из глубины квартиры, со стороны кухни-гостиной, доносились звуки. Тихий, заливистый женский смешок и звон бокалов.
Вместо того чтобы устроить истерику, я почувствовала, как на меня накатывает ледяное спокойствие. Никакого пафоса, никаких разбитых сердец. Просто констатация факта, что на моей территории посторонние. Я скинула сапоги прямо на коврик. Пальто бросила на пуфик. Коробку с тортом я так и держала в руках и пошла по коридору, бесшумно ступая в одних носках по ковролину.
Дверь в кухню была приоткрыта.
Первое, что я увидела, Катя. Вернее, ее филейную часть, обтянутую черным кружевным корсетом. Больше на ней ничего не было, если не считать моих новеньких чулок со стрелкой сзади. Катя стояла в позе буквы «зю» у открытого холодильника и ковырялась в контейнерах.
– Глебушка, а где у вас лед? – проныла она капризно. – Шампанское совсем теплое, пить невозможно! И колбаски бы…
– Сейчас найду, котенок, секуунду, – донесся с балкона голос мужа. – У меня тут важный звонок.
Я перевела взгляд. Глеб стоял у панорамного окна. В расстегнутой рубашке, пузо слегка нависает над ремнем брюк. Он чесал волосатую грудь одной рукой, а другой прижимал телефон к уху.
– Да, Михалыч, переводи все на офшор. Срочно. Какая Лена? Да что Лена… Она лопух! Сидит в своей мусарне, бумажки перекладывает. Подполковник, блин! Да она даже не заметит, что фирма сменила владельца, у нее мозги только на протоколы заточены.
«Лопух». «Мусарня». Я хмыкнула. Ну надо же, какой стратег.
Я шагнула в кухню и с громким, тяжелым стуком опустила коробку с тортом на мраморный остров.
– БАМ! – сказала я громко.
Катя взвизгнула, подпрыгнула и ударилась головой о полку холодильника. На пол полетела палка сырокопченой колбасы. Подруга резко развернулась. Ее лицо, раскрасневшееся то ли от шампанского, то ли от недавних кувырков в спальне, мгновенно приобрело цвет невареной макаронины.
– Л-ленка? – выдавила она, судорожно пытаясь прикрыться дверцей холодильника. – А ты… а мы…
– Немецкое кино снимаете? – любезно поинтересовалась я, опираясь руками о столешницу. – Сюжет банальный, Катюх. И лицом переигрываешь. Сантехник пришел, а у тебя лед закончился?
Глеб на балконе дернулся так, будто ему в задницу выстрелили солью. Телефон выскользнул из его пальцев и с сочным хрустом грохнулся на плитку. Он медленно обернулся. Паника на его лице боролась с попыткой нацепить маску строгого хозяина дома. Выглядело это максимально жалко.
– Лена?! Ты почему не на работе?! – выпалил он, делая шаг в комнату и судорожно застегивая пуговицы, путая петли.
– Да вот, уволилась, – просто сказала я. – Решила сюрприз сделать. Но, смотрю, праздник уже начался без меня.
Катя тем временем отмерла и схватила со стола кухонное полотенце. Маленькое, вафельное, с нарисованными гусями. Прикрыла им грудь, хотя задница осталась сверкать моими чулками.
– Леночка, это вообще не то, что ты думаешь! – заверещала она. Голосок сорвался на ультразвук. – Мы просто… у меня дома кран потек! А Глеб Сергеевич любезно согласился помочь советом!
Я откровенно заржала.
– Кран? Серьезно? И ты приперлась чинить кран ко мне домой, в трусах и моих чулках? Кать, ты реально такая дура или это защитная реакция организма?
– Прекрати этот балаган! – рявкнул Глеб, решив пойти в атаку. Он выпятил грудь, стараясь казаться больше. – Ты врываешься, устраиваешь сцены… Мы взрослые люди! Да, так вышло! Мы с Катей полюбили друг друга. Это страсть! Тебе не понять, ты же сухарь! Подполковник в юбке, у тебя вместо сердца – Уголовный кодекс!
Я смотрела на него. Двадцать два года брака. Я думала, что будет больно. А мне было смешно. Стоит передо мной потеющий, стареющий мужик, несет какую-то чушь про страсть, а сам косится на разбитый телефон.
– Страсть, говоришь? – я задумчиво дернула за веревочку на коробке.
– Да! И мы собирались тебе все честно сказать. Потом.
– Это когда ты перепишешь все наши активы на офшор, чтобы оставить меня с голой задницей при разводе? – уточнила я будничным тоном.
Глеб поперхнулся воздухом. Его глазки забегали.
– Ты… ты подслушивала? Шпионишь за мужем?! Опять свои ментовские штучки используешь?!
– Ой, Глеб, расслабься, – отмахнулась я, открывая картонную крышку. – Кому ты нужен, шпионить за тобой. Ты орешь на весь район.
Торт был прекрасен. Тяжелый, как кирпич, и очень жирный.
– Смотрю, со сладеньким вы и без меня справляетесь, – я подцепила пальцами картонную подложку. – Но я все же добавлю праздничного настроения. В честь моего увольнения. И нашего развода.
– Лена, поставь торт на место, – пискнул Глеб, пятясь к дивану.
Но я уже просунула пальцы под бисквит и с разломила его пополам. Он влажно чавкнул, оставляя на руках липкий крем.
– Держи, Катюха. За женскую солидарность. И за то, что вечно сидишь на диетах, – сказала я и, особо не целясь, просто швырнула половину торта в подругу.
– А-а-а! – взвизгнула Катя.
Шлепок вышел идеальным. Бисквит смачно впечатался в ее лицо, размазывая глазурь по носу и глазам. Шоколадный крем шлепнулся на полотенце с гусями и пополз вниз по корсету. Катя стояла, расставив руки, отплевывалась от крошек и походила на чучело Масленицы, которое забыли сжечь.
– А это тебе, Ромео, – я повернулась к мужу. – За честность.
Второй кусок полетел в Глеба. В годы службы я неплохо сдавала нормативы по стрельбе, так что глазомер меня не подвел. Муж попытался пригнуться, но кусок шоколадного счастья настиг его прямо в полете, врезавшись в переносицу. Брызги жирного крема разлетелись по его светлой рубашке и дорогим обоям.
На кухне повисла звенящая тишина. Катя громко всхлипывала, пытаясь отковырять бисквит от накладных ресниц. Глеб стоял, моргая сквозь коричневую массу на лице, и был похож на очень грустного, потасканного медведя.
Я брезгливо вытерла руки о влажную салфетку, которую достала из кармана.
– Ну вот. Так-то лучше, – сказала я. Удивительно, но внутри стало невероятно легко и пусто. – Торт правосудия подан. Жрите, не обляпайтесь.