Вадим Фарг – Музыка Древних (страница 10)

— Этого. Не. Было, — она отчеканила каждое слово, будто вбивая гвозди в крышку гроба нашей общей тайны. — Это была ошибка. Просто временное помешательство, которое вызвал этот… артефакт. Мы никому об этом не расскажем. Никогда. Ты меня понял?

Её отказ даже просто посмотреть на меня ранил сильнее, чем любой крик или обвинение. Я натянул штаны, потом рубашку, и замер, не зная, что делать дальше. Что я мог ей ответить? Сказать правду? Что я всё помню до мельчайших подробностей? Что на меня, кажется, эта инопланетная музыка вообще не действовала? Что я видел её взгляд, полный внезапной страсти, и просто ответил на него? Что всё это было моим собственным, осознанным решением?

Эта мысль обожгла меня ледяным ужасом. Если музыка была ни при чём, значит… всё, что случилось, было моим выбором? Или её внезапное желание было настолько сильным, что я, человек без прошлого и без чётких моральных ориентиров, просто не смог ему сопротивляться? Я не знал, кто я такой на самом деле. И прошедшая ночь доказала это лучше любых медицинских сканирований. Я мог быть опасен. В первую очередь для себя самого и для тех, кто меня окружал.

Поэтому я просто кивнул, глядя в её напряжённую спину.

— Понял.

Она не ответила. Я постоял ещё несколько секунд в этой звенящей, невыносимой тишине, а потом вышел из медотсека, тихо прикрыв за собой дверь.

Коридор был пуст. Я провёл рукой по волосам, пытаясь унять лёгкую дрожь в руках и привести мысли в порядок. План был простой: умыться, выпить чего-нибудь горячего и крепкого, а потом делать вид, что ничего не произошло. Будто я просто заснул в медотсеке, после того как притащил на борт эту проклятую инопланетную шкатулку.

Я уже почти дошёл до камбуза, когда из-за поворота с тихим электрическим жужжанием выкатился Гюнтер. Блестящий хромированный самовар на колёсиках вёз перед собой тележку с завтраком для экипажа. Увидев меня, робот-повар затормозил. Его красные оптические сенсоры несколько раз мигнули, проводя экспресс-анализ моего помятого вида.

— Analyse: erhöhte Herzfrequenz, zerzaustes Aussehen, Spuren von Doktor Liandras Lippenstift an der Halsschlagader (Анализ: повышенная частота сердечных сокращений, растрёпанный вид, следы помады доктора Лиандры на сонной артерии), — громко, на весь коридор, проскрипел он своим чудовищным механическим голосом с неистребимым немецким акцентом. Он сделал театральную паузу, будто его процессоры перегрелись от полученной информации, и добавил: — Schlussfolgerung (Заключение): Йа думаю, пациент получил… интенсивную терапию. Sehr effizient! (Очень эффективно!).

Я замер как вкопанный. Кровь ударила в лицо, я почувствовал, как начинают гореть уши. Машинально, словно в замедленной съёмке, я поднял руку и провёл пальцами по шее. Что-то липкое. Я посмотрел на подушечки пальцев. На них остался едва заметный перламутровый след. Помада Лиандры.

Гюнтер издал серию щелчков и скрипов, которые были до странности похожи на сдавленное механическое хихиканье, и, не говоря больше ни слова, с чувством выполненного долга покатил свою тележку дальше по коридору.

А я остался стоять один посреди пустого коридора, чувствуя себя самым главным идиотом во всей изведанной галактике. Кажется, сохранить нашу с Лиандрой «маленькую врачебную тайну» будет несколько сложнее, чем мы предполагали.

Голова была ясная, а вокруг — странная тишина, как в библиотеке после полудня. Каюта пахла кофе Гюнтера и слегка подгоревшим хлебом. Он постоянно жжёт тосты — в этом его талант и проклятие одновременно. Я сжал в руке тёмный маячок. Он был холоден и в то же время отдавал знакомое, слабое тепло, как старый аккумулятор, который вдруг вспомнил, что ещё жив.

Кают-компания медленно оживала. Люди пытались вести себя как обычно, но в комнате висела новая, хрупкая нить — после артефакта все тянули от неё свои концы. Я увидел это сразу: смех капитана был немного слишком громким, Кира держала фотографию так, будто боится её уронить. Когда я вошёл Семён Аркадьевич посмотрел на меня так, будто я сам мог быть запасной причиной их бед.

— Ну как ты там, Волков? — спросил он, отрывая меня от размышлений. Его голос был грубый, но в нём проглядывала забота. — Ты хоть спал? Не то чтобы мне было важно, но порядки держать нужно.

— Спал нормально, — ответил я и улыбнулся, потому что улыбка всегда спасает людей от излишней драмы. — Даже проснулся не в вентиляции.

Он ухмыльнулся, но в глазах осталась тень. Мы оба понимали: шутки не вернут то, что случилось прошлой ночью.

Кира подошла с кружкой тёплого напитка — это называлось кофе, хотя на вкус напоминало пережжённую химию. Её голос дрогнул, но она старалась быть ровной.

— Всё нормально, — сказала она. — Просто нахлынуло… меланхолия. Я не плакала, система дала небольшой сбой, вот и всё.

— Система фильтрации, — пробурчал капитан. — Да-да. Скачок напряжения. Моторщики любят списывать всё на напряжение.

Кира смутилась и быстро спрятала глаза. Она верила, что заработает и вернётся домой. Теперь к этой надежде добавилась рана — она неожиданно заплакала над фотографией родителей. Мне было неловко. Я не знал, как утешить словами, которые не звучали бы фальшиво.

Лиандра была другой. Она держалась в стороне, почти по-врачебному холодно, но глаза её горели особым светом. Мы сторонились друг друга — не от страха, а потому что фраза «прошлая ночь» могла раскопать то, что лучше оставить в земле. Когда наши взгляды пересекались, я видел в её лице смесь любопытства, страха и научного азарта, который в нужный момент может стать хищным.

— Ты берёшь его анализы ещё раз? — спросил капитан, стараясь хоть как-то разрядить обстановку, но тем самым лишь подлил масла в огонь.

— Уже взяла, — сухо ответила она. — И повторю снова. Тут что-то не так. Его кровь, ткани… регенерируют быстрее, чем положено. Это не просто восстановление — похоже, организм работает в экстремальном режиме.

Я сжал маячок. Он отозвался странным тёплым поскрипыванием, будто узнал меня и одобрил.

— Думаю, это не просто устройство слежения, — сказал я, и в голосе прозвучала уверенность, которая раньше казалась мне чужой. — Оно связано с «Рассветным Странником». Я не знаю как и почему, но сердце подсказывает — тут не случайность.

Слово «сердце» звучало нелепо в космосе, где правят датчики и контракты. Но у меня внутри жило тихое ощущение направления. Я видел лица людей с того корабля — в отрывистых картинках сна, слышал фразы, которые мне не принадлежали, и чувствовал запах палёного пластика, который возвращался в кошмарах. Маячок, казалось, выталкивал эти обрывки наружу, по кусочкам.

Лиандра подошла. Она не тронула меня, не смотрела прямо в глаза, просто измерила температуру воздуха, словно проверяла, не горю ли я.

— Ты меня удивляешь, — тихо сказала она. — Не все реагируют на это одинаково. Почему ты — нет? Почему музыка не коснулась тебя так, как остальных?

Я пожал плечами. От этого вопроса не уйти. В комнате повисла тишина: все ждали ответа. У меня его не было. Или был, но такой, что говорить вслух стыдно — можно выглядеть сумасшедшим.

— Может, потому что я не от мира сего, — попытался пошутить я, и в голосе проскользнула горькая улыбка. — Или потому что у меня просто плохой вкус в музыке.

Лиандра не улыбнулась. Её лицо стало суровым.

— Это не шутка, Владислав. Это может быть ключом к тому, кто ты. И это пугает меня больше всего. Люди реагируют на память: их воспоминания оживают. А твоя память — пустота. Значит, ты по определению другой.

Холод пробежал по спине. Не от страха перед ней, а от мысли, что быть «иным» в космосе — значит быть опасным и для себя, и для тех, кто дал тебе шанс.

Капитан откашлялся, чтобы вернуть порядок и оптимизм.

— Мы продолжим путь, — сказал он. — Но не как охотники за привидениями. На «Сад Гесперид» мы дивжемся не ради археологии. Мы должны понять: опасен ли этот артефакт для груза и экипажа. Если там ответы — найдём их. Если там враг — уйдём.

Я стоял у иллюминатора, сжимая маячок, и смотрел, как туманность растёт в поле зрения. Она манила. Но вместо романтики в груди поселилась тревога. Я думал о Лиандре и о той ночи, о которой мы молчали. Мы не сказали друг другу «прости» и не объяснили, кто и что хотел. Мы просто отдали друг другу то, что могли, и спрятали последствия в карманах.

— Если там правда, — прошептал я себе, — это не будет лёгкий ответ.

Маячок слегка нагрелся в ладони, словно подтверждая моё предчувствие. Я положил его на ладонь и ощутил тонкую вибрацию — как тихое обещание или предупреждение.

За иллюминатором туманность сияла и звала. Впереди — холод, пустота и нечто, что могло сделать мой мир понятнее или разрушить его полностью. Я выдохнул и понял: я не боюсь быть узнанным. Я боюсь узнать цену вопросов, за которые уже заплатил памятью.

Никто на «Полярной Звезде» этого не заметил. Метеоритный рой за бортом двигался тяжело и лениво, как старый дым. В его густоте, словно оторвавшись от общей массы, плавно выделилась маленькая точка. Она не мигнула, не подала сигнала — просто стала следовать за кораблём, прячась в тени обломков и в глубоком косом свете туманности.

Снаружи это выглядело почти невинно: маленький корпус, слегка помятый, но с аккуратными швами ремонта. Никаких ярких эмблем, никаких помпезных огней. Он шёл тихо, как профессионал — не преследователь и не охотник, а тот, кто знает, как не попадаться на глаза и не шуметь по пустякам.