Вадим Фарг – Лаборатория R.E.D. (страница 7)

– Одноразовый канал. Активируешь – выходишь на моего оператора. Он решит любые вопросы по ресурсам: оборудование, образцы тканей, безопасная транспортировка. И полная тишина вокруг, – Он посмотрел на меня оценивающе, – Хотя, у тебя, наверное, своя лаборатория есть? Не хуже?

В его взгляде было знание. Матвей Ильич наверняка рассказал о моей подпольной практике.

– Вполне, – сухо ответил я.

– Тогда отлично, – он встал, давая понять, что встреча окончена, – Обдумай. Позвони, когда будешь готов. Или когда понадобятся те самые ресурсы. И, Святослав… – он на мгновение задержал мой взгляд, – добро пожаловать в лигу, где твой талант это капитал. А не хобби для развлечения скучающих богачей.

Обратная дорога. «Нептун» на автопилоте плыл по ночным улицам. Я выключил голографическую панель, остались только тусклые огни приборов и свет фар впереди.

В голове не хаос, а чёткий, холодный расклад. Как после подсчёта карт в колоде.

Деньги. Огромные деньги. Не просто чтобы протянуть ещё полгода. Чтобы купить себе… всё. Не свободу от работы – власть. Возможность не бегать за заказами, а диктовать условия. Или просто забыть обо всём и сваливать на какой-нибудь частный остров, купленный у Коалиции. Но мысль о побеге была не главным.

Вызов. «Универсальный орган…» Отец считал это побочным, тупиковым путём. Говорил, что главное понять принцип гомеостаза пришельцев, их способность регенерировать и не стареть. «Тогда и органы станут ненужными, Свят. Мы сможем просто… запускать процессы в своём теле». А я? Я возьму его черновик, его «побочный проект», и доведу до конца. То, от чего он отказался. Решу задачу, на которую он махнул рукой. Из… азарта. Чтобы доказать. Себе? Ему, призраку? Неважно.

Азарт. Настоящий, живой азарт. Игра с Голдманом – игра на грани. Игра с наукой против законов биологии. Игра с системой Коалиции, с её биоэтическими комитетами и военным положением. Это не рулетка, где полагаешься на удачу. Это шахматы. На огромной, опасной доске, где фигуры живые клетки, а ставка твоя жизнь и свобода.

Риск. А куда без риска? Тюрьма. Или, что более вероятно, «добровольный» штрафбат на линии фронта с атлантами. Смерть не от старости в своей постели, а от магического пожара где-нибудь в промёрзшей тайге. Риск есть. Но этот риск… он грел изнутри. Я всегда любил казино. Любил ставить на зеро. А тут ставки были выше, и шансы… шансы я мог просчитать сам.

Машина плавно завернула на мою улицу. В окнах соседних особняков горел свет.

Мысль перед домом оформилась окончательно:

«Если не я, то он найдёт кого-то другого. Какого-нибудь талантливого хама с дрожащими руками, который всё сделает топорно. Лучше уж я. Сделаю хорошо и возьму свою цену»

Дома было тихо. Лекс приглушил свет, зажёг только бра у дивана.

– Приветствую, босс. Как встреча? – спросил он голосом, в котором было больше живого интереса, чем в половине моих знакомых.

– Продуктивно, – бросил я, снимая пиджак, – Отложи все мои планы. Я иду в бассейн, потом в баню. Подготовь все по полной программе.

– Ритуал очищения? Серьёзный разговор.

– Молодец, что догадался. Готовь чай, крепкий. И разблокируй доступ к «Кроносу» по протоколу «Наследство».

– Уже делаю.

Вода в бассейне была прохладной. Я нырнул с разбега, и холод ударил по всему телу, вытесняя остатки мыслей о Голдмане, об этике, о деньгах. Осталось только тело и сопротивление воды. Я грёб от борта к борту десятки раз. Мускулы горели, лёгкие жадно хватали воздух. Физическая усталость вытесняла ментальный шум, смывала чувство от ужина-перформанса.

Потом баня. Настоящая, русская, которую построил ещё отец. Кирпичная печь, полки из липы, запах дубового веника, запаренного в ведреу. Я зашёл, сел на нижнюю полку. Жар обволакивал, проникал в каждую пору. Пот выступил мгновенно. Взял веник, стал хлестать себя по спине, по ногам. Боль была острой, чистой, освобождающей. После третьего захода вылил на раскалённые камни ковш ледяной воды из купели. Пар ударил, обжёг лёгкие и глаза. Выскочил из парилки и нырнул в ледяную купель.

Вылез, завернулся в простыню. Голова была пустой. Хотя, скорее чистой от лишнего. Как говорил отец: «После хорошей бани в голове остаётся только главное. Всё лишнее выкипает.»

В лабораторию спустился глубокой ночью. В старом халате, с большим кружкой крепкого чая. «Кронос», главный терминал отца, гудел тихим, ровным звуком. Алая подсветка ламп казалась в этот раз не тревожной, а деловой. Рабочей.

Сесть в кресло было ритуалом. Прикоснуться к гало-клавиатуре началом.

– Лекс, поиск в архивах Ф.В. Ключевые слова: трансплантология, универсальный донорский материал, проект «Химера».

– Ищем.

На экране поплыли строки кода, списки файлов, зашифрованные папки. Большинство названий было на устаревшем профессиональном жаргоне двадцатых-тридцатых годов. Исследования на свиньях, попытки ксенотрансплантации, генные модификации животных для выращивания человеческих органов… Всё это было пройдено и заброшено ещё до Войны. Тупики.

А вот дальше… появились файлы с другой маркировкой. «Человеческие ИПСК. Редакция HLA». «Синтетическая иммунорегуляторная кассета v.4.7». «Моделирование аутоиммунного ответа in silico».

Сердце забилось чаще.

Я открыл центральную папку. Название: проект «Химера». Теоретическая модель ткани с адаптивным иммунным ответом».

Внутри не готовые формулы, а горы данных. Схемы редактирования человеческих индуцированных плюрипотентных стволовых клеток. Целенаправленное подавление целых кластеров генов главного комплекса гистосовместимости второго класса. Вставка искусственно созданных последовательностей, которые должны были «обманывать» иммунную систему реципиента, заставляя её воспринимать чужеродную ткань как повреждённую свою. Гениально.

В самом конце лежал текстовый файл. Последняя запись отца в этом проекте:

«Теоретическая модель устойчива. Практическая реализация упирается в фундаментальное противоречие. Чтобы ткань была по-настоящему «универсальной», необходимо подавить не только отторжение, но и её собственную способность к саморегуляции. Риск: создание клеток-зомби с неконтролируемой пролиферацией. Фактически – раковая опухоль, которую иммунитет не увидит. Либо, при ошибке в кассете толерантности, – триггер для массовой аутоиммунной атаки у реципиента. Пандемия, созданная в пробирке. Этика вторична. Риск для биосферы неприемлем. Проект заморожен. Архив зашифровать по протоколу «Янус». Ключ – …»

Дальше шёл набор символов, который я не смог распознать. Отец не просто бросил проект. Он похоронил его и спрятал ключ.

Азарт во мне вспыхнул с новой силой. Он испугался. Мой гениальный, осторожный, гуманист до мозга костей отец испугался последствий. Он увидел пропасть и отступил.

А я… я увидел в этом вызов. Не решить задачу, которую он решить не смог, а решить задачу, которую он решить не решился. Перепрыгнуть через его этические барьеры, через его страх. Создать то, что он счёл слишком опасным для создания.

– Лекс, – сказал я вслух, не отрывая глаз от экрана с отцовским предупреждением.

– Слушаю, босс.

– Резюмируй ситуацию. Всё, что у нас есть.

ИИ сделал театральную паузу, будто собираясь с мыслями.

– Итак. Ты только что согласился работать на теневого олигарха, чтобы продолжить опаснейший эксперимент твоего покойного отца, который тот сознательно заморозил из-за риска создать биологическое оружие или спровоцировать глобальную эпидемию. И все это ради астрономических денег и потому что тебе, цитирую: «интересно». Я правильно всё записал в протокол?

Я ухмыльнулся. Набрал на клавиатуре команду для расшифровки оставшихся данных по проекту «Химера», игнорируя предупреждение системы о недостаточном уровне доступа.

– Почти. Пропустил часть про профессиональную реализацию и спасение папиных наработок от рук варваров вроде Голдмана или какого-нибудь другого жадного доцента. Но в целом да. Теперь делом займёмся. Запускай симуляцию по протоколу «Химера», вариант 4–А. Возьми за основу данные из архива «Дельта» – банк тканей отца. И открой чертежи биореактора в секции «Синтез».

На экране «Кроноса» ожили схемы, графики, трёхмерные модели клеточных структур. Мир сузился до размера монитора-проекции.

– Будет сделано, – ответил Лекс, и в его электронном голосе я уловил что-то вроде… одобрения. Или просто точного следования протоколу «Неформальный», – А ответ Голдману? Ждёт же.

Я сделал паузу. Взгляд скользнул по алым лампам, по стерильному блеску стали и стекла вокруг. Здесь был мой мир. Здесь были мои правила.

– Отправь, – сказал я тихо, но чётко, – Сообщение. Текст: «Волштейн. Входной билет принят. Работу начал.»

– Отправлено.

Я откинулся в кресле. Вне стен лаборатории ночная мгла медленно отступала, уступая место холодной синеве. Я не спал. Не чувствовал усталости. Впервые за долгое время – не со смерти отца, а, кажется, за всю свою взрослую жизнь, я работал не потому, что нужно было заработать на жизнь. Не потому, что скучно. А потому, что я горел азартом. Вызовом. Жаждой сделать то, что считалось невозможным. Или недопустимым.

Последняя мысль перед тем, как погрузиться в поток данных, была обращена к призраку, который, наверное, до сих пор витал где-то среди этих красных теней.

«Ну что, пап… Ты боялся создать монстра. А я, может быть, создам панацею. Для тех, кто этого не заслуживает. Какая, в сущности, разница? Главное что я смогу. И что это будет моё достижение.»