Вадим Фарг – Имперский повар 5 (страница 39)
Нужный мне ангар под номером четыре стоял чуть в отдалении.
У массивных железных ворот стояла гора.
При ближайшем рассмотрении гора оказалась человеком. Охранник был ростом под два метра, шириной с хороший холодильник. Лысый череп блестел в свете одинокого фонаря, лицо пересекал шрам. Он был одет в простой бушлат, но я намётанным глазом заметил оттопыренный карман, где явно лежал ствол.
Я подошёл ближе. Остановился в пяти шагах.
Охранник молчал. Он смотрел на меня сверху вниз, не мигая. Его лицо не выражало ничего. Ни агрессии, ни интереса. Просто бетонная плита.
— Мир дому сему, — произнёс я громко и чётко. — Я ищу хозяина. По делу.
Охранник медленно перевёл взгляд на мои руки, потом на лицо.
— Кто таков? — голос у него был скрипучий, как несмазанная петля.
— Белославов, — представился я. — Повар. Пришёл от «Седого Гурмана».
Я ожидал вопросов. Обыска. Угроз.
Но, к моему удивлению, имя сработало. Или, может быть, сработала моя репутация. Тот самый «рок-звезда с ножом», о котором говорил Воронков. В мире, где все носят маски, человек, который не боится показывать лицо в телевизоре и бросать вызов сильным мира сего, вызывает любопытство.
Охранник хмыкнул.
— Слыхали, — буркнул он. — Проходи. Хозяин ждёт.
Он нажал на кнопку на стене, и в двери с лязгом открылась маленькая калитка. Не ворота, а именно проход для одного человека.
— Оружие есть? — спросил он для проформы.
— Только нож, — честно ответил я. — Поварской. Инструмент.
— Инструмент оставь при себе. Но если достанешь без спроса — руку сломаю. В трёх местах.
— Справедливо.
Я шагнул в темноту проёма.
Едва я переступил порог, как за моей спиной с грохотом захлопнулась тяжёлая дверь. Лязгнул засов, отрезая меня от внешнего мира, от ветра, от Саши и от путей отхода.
Глава 17
Раздался сухой щелчок рубильника, и под высоким потолком с натужным гудением вспыхнули промышленные лампы. Свет бил по глазам после абсолютной тьмы.
Я прищурился, привыкая к освещению.
Склад оказался огромным. Стеллажи, уходящие ввысь, были забиты ящиками с маркировками на всех языках мира — от китайских иероглифов до арабской вязи. Ароматы настолько насыщенные, что кружилась голова.
Но смотреть мне предложили не на ящики.
Меня окружили. Полукругом, отрезая путь к двери, стояли шестеро крепких парней. Разношёрстная публика: кто в кожанках, кто в портовых бушлатах, но у всех в руках было что-то весомое — обрезки труб, цепи или короткие ножи. Огнестрел, видимо, берегли для особых случаев, или просто не хотели шуметь.
В центре этой живописной композиции, вальяжно развалившись на деревянном ящике из-под оборудования, сидел амбал.
Классический кинозлодей. Гора мышц, упакованная в тесную майку-алкоголичку, несмотря на холод в помещении. Через всё лицо, от виска до подбородка, шёл уродливый багровый шрам, делающий его улыбку похожей на оскал акулы.
Он чистил ногти огромным охотничьим ножом, демонстративно не глядя на меня.
— Заблудился, фраерок? — пробасил он. Голос у него был такой, словно он жевал гравий. — Или жизнь надоела?
Я спокойно расстегнул пуговицу пальто. Парни напряглись, но я лишь достал сложенный вчетверо лист плотной бумаги — послание от Воронкова.
— Я не турист, — сказал я ровно. — И не самоубийца. Я по делу.
Амбал наконец соизволил поднять на меня глаза. В них не было интеллекта, только тупая, тяжёлая злоба цепного пса, которому давно не давали мяса.
— По делу… — передразнил он. — К кому?
— К хозяину.
Амбал хохотнул. Свита послушно загоготала следом.
— Я здесь хозяин, — он плашмя ткнул себя ножом в грудь. — Говори, чё надо, или вали, пока ноги целы. Хотя нет… валить ты уже не сможешь. Платить за вход придётся.
Я молча протянул ему записку.
Он выхватил её из моих рук, развернул, демонстративно держа вверх ногами, потом скомкал и небрежно сунул в карман штанов.
— Бумажки какие-то… — фыркнул он. — Гурман прислал поварёнка? Скажи своему «Седому», что его малявы здесь не канают. Здесь доки, парень. Здесь другие законы.
Ситуация накалялась. Бандиты начали медленно сжимать кольцо, поигрывая железками.
Но что-то в этой сцене было не так.
Я, как человек, который каждый день работает с людьми, чувствовал это кожей. Амбал переигрывал. Он был слишком громким, слишком карикатурным. Слишком старался показать, кто тут альфа-самец.
И ещё одна деталь.
Прежде чем рявкнуть на меня в очередной раз, Амбал на долю секунды, почти незаметно, скосил глаза вправо. В самый тёмный угол склада, куда свет ламп почти не доставал.
Это был взгляд подчинённого, который ищет одобрения или боится сделать лишний шаг без команды.
Ага, — подумал я. — Вот оно. Тест на внимательность.
Я проследил за его взглядом.
Там, в тени, за простым раскладным столом, сидел человек.
На первый взгляд — никто. Сухопарый старик в простой тёмной одежде, с наброшенным на плечи пледом. Он сидел абсолютно неподвижно, держа в руке маленький стеклянный стаканчик грушевидной формы — армуду. Перед ним стоял медный чайник на спиртовке.
Он пил чай. Спокойно и размеренно, словно вокруг не было вооружённых головорезов и назревающей драки.
— Ты глухой? — рявкнул Амбал, вставая с ящика. Нож в его руке описал дугу. — Я сказал — вали отсюда, пока я тебе уши не отрезал!
Я улыбнулся ему. Вежливо, но холодно.
— Хороший актёр знает, когда пауза затянулась, — сказал я негромко. — Но плохой актёр всегда переигрывает лицом. Ты слишком громкий, приятель. Настоящая власть не кричит. Она шепчет.
— Чего⁈ — Амбал побагровел.
Я не стал отвечать. Я просто шагнул вперёд.
Прямо на него.
Амбал опешил. Он ожидал страха, бегства или драки, но не этого. Я прошёл мимо него, едва не задев плечом, словно он был пустым местом. Мебелью или декорацией.
Позади меня щёлкнули затворы — видимо, у кого-то всё-таки был огнестрел. Амбал развернулся, и вытащил нож.
— Стоять! — заорал он.
Я не остановился. Я шёл прямо к столу в углу.
Старик медленно поднял голову.
Вблизи он выглядел ещё колоритнее. Лицо, изрезанное глубокими морщинами, напоминало карту старого мира. Седая борода была аккуратно подстрижена. Один глаз был закрыт чёрной повязкой, зато второй — карий, живой, с желтоватым белком — смотрел на меня с пронзительной ясностью. В нём плясали искорки интереса.
Я остановился в трёх шагах от стола. Остановился так, чтобы не нависать над сидящим, но и не сгибаться. Я приложил правую ладонь к сердцу и сделал лёгкий, почтительный поклон — не глубокий, не лакейский, а именно тот, который принят на Востоке между равными.