Вадим Фадин – Девочка на шаре (страница 49)

Исчезни страх перед наказанием – и число законопослушных граждан заметно уменьшится, многие ринутся переходить черту – ту или иную, а затем одну за другой. Тем более нечего будет уповать на сдерживающую силу стыда перед ближними, если они – то, ближние, прямо на глазах и пойдут нарушать все заповеди подряд. Впрочем, стыд тут слишком грубая категория: удержавшиеся в такой обстановке от падения будут благодарны куда более мягкому влиянию совести. Да и что может быть стыдно? Убить равного – что угодно, только не стыдно, а вот украсть – да. Стыдно раздеться при всех, а те, кто делает гадости другим, не стыдятся, будучи пойманы, хотя чувство стыда у них, конечно, присутствует, ведь таятся же они, спуская брюки для тех или иных дел; отсутствует же у них – совесть. Мудрейший Даль (или мудрейший живой язык наш) определяет так: совесть – «… нравственное чутьё в человеке, внутреннее сознание добра и зла, тайник души, в котором отзывается одобрение или осуждение каждого поступка… прирождённая правда, в различной степени развития». А стыд, там же, это «чувство или внутреннее сознание предосудительного, уничиженье, самоосужденье, раскаянье и смиренье, нутряная исповедь перед совестью… срам, позор, поруганье, униженье в глазах людей…». Цитата длинна, но она и не окончена, её нельзя оборвать перед самым замечательным определением: «…застыванье крови от унизительного, скорбного чувства». Вот чего, оказывается, надо бояться: того, что будешь жить с застывшею кровью, в унижении и скорби – если с этим можно выжить.

Зато можно выжить в любой, кажется, обстановке, даже за какою – то проходимой лишь в одну сторону границей – читая словарь Даля. На пресловутый вопрос о том, какую бы единственную книгу вы взяли с собою на необитаемый остров, чаще всего отвечают что – Библию, – кривя, конечно, душой, оттого что её, во – первых, не станешь читать подряд и залпом, а только понемногу, только нужные, то есть пришедшие в голову по случаю места, а во – вторых, оттого что тот, кто искренне хочет взять с собою Писание, и без того давно хранит его в сердце своём и в уме своём, зная наизусть. Отвечают ещё и так: называют какую – нибудь толстенную эпопею – которую, конечно, не только не вызубрили до последнего слова, но и цитируют с осторожностью. А третий вариант ответа – как раз Даль, которого можно с восторгом читать с какого угодно места, и который, на какой остров с ним ни попади, поможет, отведя опасность забвения родства, до самого момента избавления чувствовать себя причастным к живой великорусской культуре. Вчитываясь в него, не устаёшь удивляться не только точности определений, необходимых и всякой энциклопедии, но – красочности оных, но – метафоричности. Только что мы останавливались, чтобы разглядеть «застыванье крови от унизительного, скорбного чувства», но двинувшись дальше, чтобы воссоединиться с заброшенной было заглавной темой, никак не пройдём мимо и определения черты: она, конечно, и „всякий линейный знак, прямой или кривой, сделанный в один почерк«, но она же и «линия… воображаемая или отвлечённая, предел плоскости». Загляни я в книгу раньше, кажется, так и назвал бы свою – «Предел плоскости»; это уж (когда бы само слово «плоскость» имело только геометрический смысл) адекватно перевели бы и немцы, оттого что здесь есть всё – и кромка, и обрыв, и тупик. Перед глазами невольно встаёт картина, относящаяся к другой Книге: Он, идущий по воде, аки посуху, озирая плоское море и, впереди, плоскую сушу, ограниченные, то и другая, ровной чертою горизонта – пределом, за которым существует и что – то ещё.

Сущее и «за», и «до» было ведомо Ему, и Он не любопытствовал. Грешное же ремесло сочинителя предполагает нечто иное: при незнании обстоятельств и невозможности приникнуть к дырочке – выдумывать происходящее за пределами; кстати, это не худший способ познания жизни. Другого мы, правда, и не знали, живя в стране, где всему следовало втискиваться в указанные сверху границы, строго, к тому ж, охраняемые – настолько, что и говорить о них не дозволялось ни в газетах, ни даже в литературе. Собственно, советская литература как раз и была олицетворением этих границ.

В пользу романа

Многознание ума не прибавляет

Книги, увы, сопутствуют в жизни далеко не всем. И не всякие книги. В последние годы стало особенно заметно, как, пренебрегая художественным словом, бывшие читатели стали обращаться к мемуарам, документалистике, вообще – к прикладной литературе: то ли мода пришла, то ли человек измельчал, но они искренни в своём новом пристрастии, объясняя, что там, мол, всё подлинно, одни случаи из жизни, – не ведая, что как раз там автору всего легче покривить душой, пусть и ненароком, и что лишь против собственного вымысла, в романе, согрешить невозможно (в романе? – но я для краткости и всякую художественную прозу стану здесь именовать романом).

Спрос рождает предложения, и многие издатели охотно берутся за сочинения, имеющие документальную основу. Стоит в аннотации упомянуть, что в основу сюжета положен действительный факт – и произведение повышается в цене: ему словно бы присвоен пресловутый знак качества, хотя на самом деле для романа клеймо «Основывается на действительных событиях» является верным признаком неудачи. Оно значит только, что автор, скованный в своей работе некими общеизвестными фактами и мнениями, не мог полностью выразить себя.

Мне вовсе не хочется клеймить здесь научно – популярную или документальную литературу как таковые. Без них молодые люди вступали бы во взрослый мир недорослями. В молодости хочется знать всё – вот и хорошо бы читать всё подряд, накапливая знания, чтобы потом пристроить их к какому – нибудь делу (непременно – к делу, потому что трудно понять энтузиастов – эрудитов, без устали пополняющих свой ум новыми данными, но не умеющих обратить их на пользу кому бы то ни было). И хорошо бы потом вовремя остановиться.

От автора популярных текстов, неспециалиста, неловко требовать скрупулёзного знания предмета, да он и не знает, он же как правило не специалист в нём, и у него где – нибудь да вкрадётся неточность, что – нибудь он да упустит, что – нибудь да приукрасит. И это не вся беда, гораздо хуже, что чтение прикладных сочинений, тем паче – газет, не только не требует работы воображения, но и гасит его за ненадобностью; оно включается лишь при чтении художественных текстов. Здесь, кстати, лежит и объяснение того, что многие к старости вдруг начинают не в меру интересоваться мемуарами в ущерб роману, словно фотографиями – в ущерб живописи: просто с годами воображение угасает, и воспринимать искусство становится не под силу. При этом степень достоверности чужих припоминаний бывает несущественна, ведь они читаются в возрасте, когда добытые факты всё равно уже не используешь с толком.

Тут, впрочем, всё связано одно с другим, и живое воображение не только необходимо для восприятия художественных текстов – оно ими же, в славной компании со сказками и детскими играми, рождено и развито. В конце концов, на чём мы все выросли? Да именно на романах и выросли… Ну, хорошо, отступлю на шаг назад: на художественном письме. Оттого что сказки, рассказанные нам бабушками, оттого что и они суть художественная литература и романы.

Нынешних детей не оторвать от телевизора, хотя отказ от книжки ради готовых картинок мультика – это погибель в зародыше всякой фантазии. А когда – то (я обращаюсь к собственному далёкому, довоенному детству) всё начиналось с бабушкиных сказок. Не было на свете телевизоров, мультфильмы в кинотеатрах были совсем не частым удовольствием, а вот домашние сказки рассказывались ежедневно, и детям приходилось, слушая, каждому по – своему представлять себе то Кощея Бессмертного, то Царевну – лягушку (между прочим, не такое это простое дело – не имея образца…). Потом, по мере взросления, на смену устным сказкам приходили книги, и труд воображения усложнялся и уже никак не мог быть исключён. Но смею утверждать, что он начисто исключается при рассматривании на экране движущихся картинок: ну, бежит кошка за мышкой…

Здесь надо бы срочно оговориться: меня могут посчитать ярым противником кинематографа; в действительности ж я большой его любитель. Всему, однако, своё место и время.

Что же до необходимости всем читателям, какие есть, разжиться воображением, то я приведу лишь несколько фраз из прозы классиков (чтобы не приводить в пример вообще всю их прозу), которые трудно или даже нельзя было бы понять, если не напрягать воображение; в буквальном исполнении они совершенно теряют смысл. Вот они:

..выходя… оставлял сапоги в сенях и отправлялся вновь на собственной подошве.

…имел, по обычаю людей своего звания, крупный нос и губы.

…то, что было грязно, так и оставалось грязным, не принимая привлекательной наружности.

…по стенам поднимали ножку балетные снимки.

…Они говорили мало, говорить было слишком темно.

…тяжёлый, словно всею жизнью наполненный гроб.

И так далее. Объяснять метафоры никогда нет смысла. Просто над каждым из приведённых отрывков, надо задуматься хотя бы на секунду, сравнить с чем – то своим, вообразить ситуацию.

Сегодня принято считать, что современные дошкольники как раз благодаря телевидению знают больше, чем прежние ученики, одолевшие, скажем, начальный курс; не спорю, это так, но и не совсем так, потому что разглядывать изображение – вовсе не то, что задумываться над фразой. Беда же в том, что кино с его готовыми картинками (и телевидение, естественно, но я опять буду пользоваться общим термином) предъявляет к воображению довольно скромные требования, и зрители постепенно привыкают обходиться почти без оного; им больше не нужно выдумывать своего Кощея, если его портрет уже всем показали на экране (я имею в виду только зрительный ряд фильмов, но не диалоги, которые в принципе могут иметь собственную, отдельную ценность именно как факты литературы). Бывает, что важные мелочи на изображениях пропадают без толку, оттого что глаз попросту не знает, на чём нужно остановиться – на плохо повязанном галстуке, на манерно оттопыренном мизинчике дамы, пьющей чай, на размоченных кусочках бисквита… Авторы фильма, конечно, могут помочь, допустим, наездами, голосом за экраном – но это будет уже нарочито, грубо. Зато в художественных текстах не бывает лишних слов: каждое, если уж написано, что – то значит для писателя – в противном случае он бы им пренебрёг. Если он, например, одевает своего персонажа в коричневый костюм, то это уже целая характеристика.