Вадим Фадин – Девочка на шаре (страница 51)

В свете этого становятся нестрашными крамольные, казалось бы, слова Шопенгауэра: «Надо меньше читать и больше думать», – потому что не одни лишь изящные затеи вроде сочинения новелл, но и многие, многие случаи в нашем бытии суть игры воображения. Не дай ему волю, и тогда что последние известия по радио, что бабушкины сказки – всё будут пустые слова. Этак даже к описанию тридевятого царства останешься равнодушным, пока не вообразишь себя – в нём, со всеми приключениями в пути.

Но сумеешь вообразить – и тогда уже не грех затронуть и высокие материи, обратиться к теме вечности, оттого что вечно само настоящее искусство, и оттого, что настоящее искусство создано вымыслом – тут достаточно вспомнить творения классиков. Великих обессмертили отнюдь не документальные работы, вечными оказались лишь произведения, рождённые воображением: не секрет, что реальность не имеет отношения к вечности.

В пользу рифмы

Не читая стихов, общество опускается до такого уровня речи, при котором становится лёгкой добычей демагога и тирана.

… да и не одной только рифмы, а, пожалуй, и всего традиционного русского стиха.

Былая служба в Союзе вынуждала меня многие недели проводить в горячем Казахстане, где летом не редкость и сорок градусов в тени, и когда подходило отпускное время, уже не хотелось и думать о каких – нибудь черноморских пляжах – нет, я отправлялся в прохладную Прибалтику, в любую из трёх республик. Были и другие причины обращения в эту сторону, но не о них нынче речь.

В одной из трёх столиц меня встречали так: «Неужели ты потратишь целый месяц впустую? Возьми – ка лучше переводы», – и нагружали папкой подстрочников. Её хватало как раз на весь отпуск.

По мне, так лучше было бы переводить рифмованные стихи, это интересней и легче, нежели возиться с верлибрами, но, увы, последние как раз и составляли основную массу местной продукции, что я, в первое время наивно не углубляясь в предмет, объяснял особенностями языка – пока не столкнулся там с поэтом, который и рифмовал отменно, и строго выдерживал размеры (здесь я не называю его имени – не из конспирации, а потому, что и ниже не стану оглашать имён, имея задачу не исследовать отдельные сочинения или оценивать таланты, а – разобраться в тенденции). Мы переводили друг друга, и лёгкость нашего совпадения он объяснял совсем просто: «Вы – педант, и я – педант», а я, сегодня должный снова задуматься об упомянутом пристрастии к верлибрам, мало – помалу пришёл к новому объяснению. Эта, вторая, модель проста, но отражает взгляды многих. «Сил-лабо – тоническое стихосложение присуще русской поэзии? – считали эти многие прибалты. – Но мы не хотим, чтобы у нас было, как у русских». И если на Западе преобладал верлибр, то они и захотели, и стали писать, «как на Западе». Тогда «русское» и «советское» были для них синонимами.

Можно понять их (да я и понимал), а можно найти в такой переориентации националистический перебор, но суть видится совсем в другом: верлибр, кажется мне, в западных литературах выбран не из – за особенностей национальной психологии, не вследствие исторических событий и т. п. (хотя и то, и другое, и какое – нибудь третье, разумеется, сыграли свою роль), а попросту из – за отсутствия под рукой нужного художественного инструмента. Французы, например, скованы фиксированным ударением на последнем слоге – и как им, например, перевести «Я помню чудное мгновенье…», сохранив музыкальность этой строки? Или даже «Во поле берёзонька стояла… «? И так далее, и так далее. Досадные ограничения можно найти и в других языках. Недаром Набоков, в детстве заговоривший на английском чуть ли не раньше, чем на русском, не стал переводить на свой почти родной английский «Евгения Онегина» рифмованными стихами, а чтобы не потерять ничего пушкинского, ограничился прозаическим переводом с обширнейшими комментариями.

Русским поэтам было бы по меньшей мере неостроумно стараться писать, «как на Западе»: напротив, иностранцы, возможно, с удовольствием писали бы, «как в России» – когда бы могли.

Известно мнение, что поэзия вообще непереводима – это, собственно, аксиома, – и всё – таки во всём мире пытаются переводить стихи со всех языков на все (строго говоря – лишь пересказывать или даже рассказывать о них), другой вопрос – насколько успешно (видимо, здесь можно говорить лишь о формальных результатах: то, что называется поэзией и чему на самом деле нет определения, в результате, конечно, в значительной степени теряется, и перевод стихов не есть перевод поэзии). При этом, на мой взгляд, трудность переводов стихотворных текстов несимметрична: русский язык богат оттенками хотя бы за счёт возможности самой разнообразной, но точной, рифмовки или свободного использования приставок и суффиксов, а в меньшей степени – инверсии, отчего русские стихи переводятся на европейские языки, сразу всеми этими особенностями не располагающие, лишь с большими потерями. Оговорка «на европейские» здесь существенна просто потому, что не будучи ни в какой мере знаком, например, с восточными языками, я не смею говорить даже о восприятии оных на слух: не смею судить. Зато рискую утверждать, что на русский можно адекватно перевести (и точно воспроизвести) стихи – с любого. Из, повторю, европейских.

Речь у нас, однако, не о переводах, а о стихотворцах нового века, не понимающих, как важна для русских стихов музыкальность, и старающихся избавить себя от труда соблюдать ритм и подыскивать рифму. Может бы, всё дело просто в большей для них лёгкости письма… Один встреченный мною молодой человек, любитель – стихотворец, начитанный и грамотный, в год моего с ним знакомства пытался писать вполне традиционные стихи, проявляя, однако, полное неумение находить сколько – нибудь сносные рифмы, а только – бедные, бледные. Его гибельные старания стать плохим поэтом не пропадали зря, и мне было искренне его жаль. И вдруг юноше повезло: в моду, оттесняя прежние трудоёмкие вещи, требовавшие от художника таланта и мастерства, стали входить небрежные поделки, и никто уже не мог попрекнуть нашего стихотворца неумением. С оглядкой на окружение он стал писать «как все» – с нестрогим ритмом или вовсе без оного, с лёгкой и редкой подрифмовкой, – и скоро начал даже кое – где выступать и печататься в студийных сборниках. Но что за участь он выбрал? Нынешние удачи булькнут и заглохнут, а он, как бы непризнанный, так и пребудет в обиде на всех и вся.

Его более удачливый собрат, когда в общем разговоре прозвучала похвала кому – то третьему, поэту, возразил с жаром: «Но он же пишет традиционные стихи!» – не понимая, что это – то и есть, по меньшей мере, самое замечательное, но трудное, и что ему самому с этим уже не совладать.

Сальвадор Дали по похожему поводу написал: «Сначала выучись рисовать и писать красками, как старые мастера, затем можешь делать что хочешь – все будут тебя уважать». В другом месте то же звучало чуть иначе: научись рисовать лошадь. Справедливое, будто бы, требование, но когда у одного известного художника – абстракциониста спросили; «Виктор, а вы могли бы нарисовать лошадь?» – он ответил коротко: «А зачем?»

В журнале «Дети Ра» однажды промелькнуло такое: «…поэтическое произведение, свободное от бремени силлабо – тонического стиха…». Да такое ли уж это бремя? А может быть, всё – таки – инструмент мастеров?

Мало кто из нынешней литературной молодёжи рвётся обучиться мастерству: теперь многих тонкостей ремесла будто бы можно и не знать. Вот что я нашёл в двадцатилетней давности статье Юрия Милославского о поэте Борисе Чичибабине, который «никакие верлибры, никакие свободные стихи не признавал. Он видел в этом облегчение задачи. Он ценил тех поэтов, в которых, как чётко сформулировал литературовед Б. Эйхенбаум, «мы видим отсутствие этих раздражающих попыток вырваться из будто бы сковывающих свободу цепей искусства, попыток, которые обнаруживают только недостаточную полноту обладания». Я по – прежнему убеждён, заодно с покойным Чичибабиным, что все эти попытки написать как бы повольнее, попроще, происходят всего – навсего от недостатка поэтических средств. Талант есть, но он недостаточен, чтобы самому себя отковать, заковать в форму, которая и есть искусство». (Но если достаточен, если чрезмерен, то кто же может ограничивать его в поисках? Чухонцев, например, тоже вышел из строгих рамок традиционного стихосложения – и только поднялся на новую ступень. Но то – Чухонцев…).

Результатом массовых новаторских поисков может стать вот что.

Примеров сочинений нового фасона можно привести сколько угодно, начни выбирать – и никогда не остановишься, и поэтому я взял пару стихотворений просто наугад, раскрыв пару толстых журналов и ткнув пальцем в оглавления. Так как анонимные (здесь) авторы обошлись с ритмом вольно, то и я позволил себе не соблюдать исходную графику, а записал тексты подряд, как прозу:

«Боеголовые пацаны – яйца, облупленные на заре цивилизации варваром Оцеолой.

Акцизные марки в кляссерах всех убийц, родственники в пижамах морали, ошпаренной кипятком брачной похоти, влажные жалюзи на загривке Вселенной: кинокомедия ужаса на застиранной простыне мира. Мы играем в ма – джонг, собираем букеты ветров и драконов, а земля зеленеет под нами, как розовый ракитовый куст в тумане».