Вадим Фадин – Девочка на шаре (страница 19)

– Проголодались?

– Хороший вопрос, только не пишите в протокол: сейчас время ужина, – сказал он не очень уверенно, припоминая известную историю, приключившуюся однажды с барышней, угодившей (как и он?) в нору и там что – то или съевшей, или выпившей; последствия были непредсказуемы.

Сам он не искал приключений.

– Неприлично отказываться от угощения, – попеняли ему.

Нина уже накрыла стол: скатёрка, колечко колбасы, две бутылки питьевого спирта… Её поторопили:

– Начнём, пока Геллы нет?

– Этак, думаешь, тебе достанется больше?

– А ты не знала? Мне всегда от неё достаётся, – пожаловался солдат, разливая на троих.

– В четыре стакана, – поправила Нина и, дождавшись, пока он закончит дело, провозгласила: – За «Конец света»!

– Смело сказано, – заметил Даниил. – Как бы кто не понял превратно… А всё ж я – достиг.

– Но не приложили к протоколу завещание, – остудил его пограничник. – Хоть записочку.

– Вдруг я грамоте не знаю?

– Не дерзите. Допрос не окончен. Образование?

– Выше некуда. Повторяетесь, однако: за ваш конец уже выпили.

– Повторим, в самом деле…

– …и в путь, – сказала Нина Даниилу.

– Не стоит засиживаться, – согласился он, недоумевая: неужели и она пойдёт дальше? Больше того: неужели пойдёт он сам?

«И стоило ей переобуваться?..».

Даниила уже торопили, а он всё не мог допить свой стакан. К таким порциям – сразу по полбутылки – его приучили было в юности, но позже это умение сошло на нет, да у него дома давно не водилось гранёных стаканов, а только рюмки да фужеры. Теперь, с отвычки, он, едва привстав, обнаружил, что неловко кружится на месте. Ему пришлось вцепиться в край стола. Обнаружив, что на него смотрят, Даниил попытался загладить неловкость шуткой, но, хотя чужие слова слышал ясно, разобрать свои, вылетевшие горсткой, не сумел.

Нина, рассмеявшись, махнула рукой:

– Пусть посидит часок. Не то ещё потеряете его по дороге.

Слышал он эти слова или нет, но через час вдруг проснулся сам и громко произнёс:

– Так кто из нас засиживается? Я уж и выспаться успел, а пришёл сюда не для того.

– Для чего – это мы разберёмся, не стоит вам волноваться, – заверил пограничник. – Ну а если вы уже отдохнули, то – вперёд.

Они трое, и слова не сказав женщине, ушли как – то неловко, гуськом: один солдат впереди, второй – позади Даниила. Передний открыл висячий замок на двери, обещавшей дальнейший осмотр чего – то, и все трое оказались в помещении, похожем на подземный гараж: потолок поддерживали бетонные столбы, пространство между которыми занимали в беспорядке фанерные ящики высотой в человеческий рост. На первом же плане, сразу за дверью, стояла электрическая тележка, какие обычно водятся в заводских цехах.

– Залезайте, – предложил солдат.

Даниил поспешил вскарабкаться на платформу, даже не думая, что запачкает джинсы.

Свет между тем кто – то выключил, и электрокар осторожно покатил при свете своей немощной фары, позволявшем разве что не наткнуться на очередной ящик; объезжая их, тележка так беспорядочно металась то вправо, то влево, а то и, возможно, возвращалась назад, что Даниил скоро потерял представление о частях света и облегчённо вздохнул, когда она наконец выбралась на чистое место. Это снова был туннель.

Даниилу отчаянно хотелось пить, но он молчал, зная, что от первого же глотка воды оживёт давешний спирт, а тогда – и в самом деле, не свалиться бы ему на ходу; он предпочёл трястись на холодной стальной платформе, вглядываясь в пространство, не освещённое фарой: не потому не освещённое, что лампа была слаба, а потому, что не нашлось, что освещать – первый же попавшийся предмет как раз и осветился бы. «Выключи этот фонарь – и ехать будет не хуже», – решил Даниил, расхрабрившийся после своего перехода в полной темноте.

Моторчик подвывал, колёса подрагивали, отсчитывая бесконечные швы дорожного покрытия, и Даниил сонно загадывал, что ждёт его впереди: выход на американский берег, очередная конторская комната с неизменным водонагревателем у входа или стеклянная стена, за которой плавают морские чудища.

Долгий путь закончился всего – навсего перегородкой (на какую Даниил опасался наткнуться, пока шёл пешком); теперь, видимая, она была не страшна, тем более, что её прорезала двустворчатая дверь, через которую его и провёз ленивый электрический экипаж, и которая вела на волю: на снег и ночное небо.

– Бог мой! – в изумлении вскричал Даниил. – Да в том же месте я и вошёл!

Это и в самом деле было то самое место. Настала ночь, и Даниил увидел и звёзды (и возжелал – полярного сияния), и огни аэродрома, и внезапно зажёгшиеся фары стоявшей неподалёку машины; они высветили целую группу встречающих. Старший из них, с погонами майора, подойдя вплотную, поинтересовался именем нашего путешественника и, не глядя в счастливое лицо Даниила, произнёс знаменитое милицейское слово:

– Пройдёмте!

Темна вода во облацех

Жадность к чистой бумаге – добрый порок. Многие из пишущих, едва взяв в руки новенькую тетрадь, воображают, будто именно в ней запишется нечто нетленное, более того – будто она уже хранит в себе это, и рвутся немедленно извести её всю. Удивительно, что эти порывы легко приспособить к делу: когда, глядя на пустую страницу, мнишь, что тебе удается различить срывающиеся с неё голоса и очерки лиц, можно, только не упустив момент, сделать не удававшееся прежде; то, что получится сразу, на одном дыхании, и будет хорошо. В другой раз подобного состояния придётся ждать долго, теряя всякую веру в свои способности к сочинительству и тщетно надеясь на случайную помощь извне. Вот и теперь я поторопился начать, едва заполучив письменные, ещё невинные, принадлежности – нет, не тетрадь купил, а принял дорогой подарок, самописку с тончайшим пером, более прочих отвечающим бисерному почерку близорукого человека и тоже, кажется, знающим, какие слова готовы сорваться с его острия. Конечно же, её понадобилось немедля пустить в ход (и даль свободного романа охотно наметилась в конце туннеля), но, как водится, тотчас образовались уважительные причины для занятий не тем и для не – занятий, и я целые сутки нервничал и раздражался, мучая себя и домашних, а когда всё – таки добрался до стола, оказалось, что мой непочатый «паркер» остался на даче и придётся писать старой ручкой, не обещающей сюрпризов. Впрочем, это уже не имело значения, оттого что невидимые колёсики, раскрученные накануне, ещё вертелись в голове, неведомые маятнички качались и тикали, и не поздно было с пользою понаблюдать за движением стрелок.

День, проведённый без путного дела, всё же не пропал окончательно: именно тогда я успел узнать кое – кого из действующих в последующей истории лиц, речи которых приготовило было подаренное мне перо. Первой я увидел девушку, и в самом деле некогда (я был моложе нынешнего себя на треть) встреченную на улице. Она шла по другой стороне, и я не различал черт, но обратил внимание на одежду. Чёрная закрытая кофта из тонкой шерсти дерзко повторяла рельеф отменной груди, а разрез длинной, до лодыжек, васильковой юбки при каждом шаге оголял до середины необычайно белое бедро; белизна его говорила воображению не о весеннем нездоровье соскучившегося по солнцу тела, а, напротив, лишь о детской свежести кожи. Понятно, что девушка была высока и длиннонога. Наблюдая за нею, я невольно взмолился, призывая её на остановку, где сам ждал трамвая, но она непослушно углубилась в переулок – тот, откуда должен был прийти мой номер; мне оставалось только с сожалением смотреть вслед. Нечаянный старик, к которому вздумалось ей обратиться, показал в мою сторону, и девушка, переспрашивая, тоже протянула руку сюда, изящно помахав кистью, но возвращаться, как следовало и как хотел я, не стала. Лишь когда нужный трамвай прошел мимо, она, спохватившись, пустилась догонять – побежала некрасиво, как барышня.

Сев в вагоне как раз впереди меня, она поспешно достала из сумки и принялась как – то особенно нервно просматривать потрёпанную книгу, я решил – учебник: быстро перелистывала несколько страниц кряду, прочитывала совсем немного, наверно, абзац, и потом долго смотрела в окно, так что я хорошо изучил её профиль. На улице, глядя издали, я обманулся редкой в наши дни элегантностью походки и туалета, и теперь черты разочаровали простотой: короткий, слегка вздёрнутый нос, небольшие глаза, губы такого рисунка, что можно заранее приготовиться увидеть при улыбке верхнюю десну – лицо провинциалки. Из туго стянутых назад чёрных волос собиралась выпасть шпилька; пролистав первые страницы, девушка, потрогав затылок, нащупала её и потом уже непрестанно ненужно проверяла пучок, надолго задерживая, словно забывая, руку, и я увидел, что она коротко стрижёт ногти и не пользуется лаком. Неухоженные руки выдавали её, более, чем черты лица, разрушая первое впечатление. Обручального кольца она не носила, это я отметил без задней мысли, не собираясь заговаривать с нею. Выходя, я не оглянулся – быть может, и она сошла там же, не знаю.

Звали ее Лариса Гайтанова, и ехала она в один из Тишинских переулков, где жила в старом, давно приговорённом к сносу и поэтому постепенно, по дощечке, распадающемся доме. Переступая порог, она всякий раз с огорчением замечала кислый запах запустения, с которым никто здесь не умел бороться, и тишину; казалось, будто дом брошен жильцами и зимовал без тепла. Сегодня её почти испугали движение и незнакомые голоса; она подумала – несчастье.