Вадим Ефимов – Бетельгейзе (страница 3)

– Но почему так? – Даян не верил своим ушам. Этот мир сжимался вокруг него, как холодные тиски.

– Полные люди слишком много потребляют кислорода и выделяют много углекислого газа. От этого портится наша атмосфера. Так объясняют наши учёные. Правители ввели штрафы за ожирение. Считается, что если ты весишь больше 70 килограммов, это уже плохо. Если у тебя перебор с весом, тебя могут отправить в спецлагерь, пока не приведешь своё тело в норму.

– Чушь, не иначе, – Даян остановился, ощущая, как почва уходит у него из-под ног в прямом и переносном смысле. Воздух, который он вдыхал, внезапно показался ему отравленным абсурдной логикой. – Куда я попал? Где я?

В этот момент в его голове словно блеснуло просветление. Будто он на миг увидел иную землю, иное небо, услышал иные звуки – смех, неограниченный тишиной, пение птиц, которых тут не было. Он начал невольно перебирать прилетевшие обрывки, но всё вновь погрузилось в непроглядную, беспамятную пустоту. Мысли уплывали, как вода сквозь пальцы.

Даян застонал и схватился за голову, пытаясь удержать ускользающие тени.

Они шли дальше, по песчаной тропе, которая вскоре вывела их на грунтовую дорогу. Пейзаж вокруг был выдержан в одной гамме: серый, бурый, цвета пыли. Минимум растительности – лишь чахлые, приземистые кустики. И что самое интересное – за всё это время Даян не увидел ни одной птицы. Небеса были пустынны и безмолвны, как и земля.

Показались однообразные застройки. Дома были в основном двухэтажные, серые и синие. На окнах висели однотипные занавески – жёлтые и сиреневые. Все это лишь усиливало впечатление тотального единообразия. На фасадах домов, как клеймо, красовались огромные, бездушные цифры, которые можно было увидеть за несколько сотен метров – не адреса, а инвентарные номера. Показались люди в сине-серых одеждах. Они двигались неторопливо, молчаливо, не глядя по сторонам, растворяясь в геометрии улиц.

Анри предвидел вопросы своего нового приятеля.

– По закону мы должны жить скромно. Чтобы не было богатых и бедных, правители заставляют нас ходить в одинаковой одежде. За неповиновение – арест.

Он кивнул головой в сторону 18-го дома, где за высоким забором стояли семь длинных, плоских бараков, похожих на бетонные гробы, и осторожно, почти беззвучно произнёс:

– Это лагерь для нарушителей закона. В нем можно провести всю жизнь. Но что там происходит? Никто не рассказывает. Все, кто выходит оттуда… – он сделал паузу, подбирая слова, – отправляются на спецпоселения. А это, по сути, тот же лагерь. Только растянутый на всю оставшуюся жизнь.

8

Через два часа неспешного блуждания по безликим переулкам они подошли к дому Анри. Его жилище оказалось удивительно стерильным, лишенным не только роскоши, но и простых следов жизни. Две маленькие комнаты напоминали музейные экспозиции бедности: небольшой серый шкаф с потускневшей фурнитурой, синий диван, обивка которого в нескольких местах лопнула, выпустив клочья пожелтевшего поролона. Напротив – старенький телевизор с выпуклым экраном, покрытым тонким слоем пыли.

На крохотной кухне царил строгий минимализм: обеденный стол с двумя стульями, будто ожидающими незваных гостей, и несколько пустых полок на стене, на которых посуда стояла с казённой точностью. В углу гостиной, словно неловкий памятник забытым традициям, лежали свёрнутые в трубки ковры, от которых пахло нафталином и одиночеством. Спальня была и вовсе аскетичной: незаправленная кровать с помятыми простынями и одинокая тумбочка бежевого цвета. Слабый дневной свет, пробивавшийся сквозь не слишком чистое окно, безжалостно выхватывал из полумрака танцующие в воздухе пылинки, оседавшие на всем тихим, бархатным налётом забвения.

Едва Даян опустился на диван, раздавив под собой пружину, как пронзительный треск внутреннего телефона разорвал тягостную тишину. Анри вздрогнул, посмотрел на высвеченный номер, и лишь после долгой паузы, будто набираясь сил, взял трубку. Его лицо стало живой картой эмоций: тревога сменялась печалью, печаль – какой-то виноватой покорностью. По резким кивкам и сжатым губам можно было понять – звонят о чём-то безвозвратном.

– Что-то не так? – осторожно спросил Даян, когда приятель, не говоря ни слова, положил трубку.

– Сегодня последний день у дяди Мари, – голос Анри сорвался на шёпот, густой и липкий, как сироп. – Я совсем забыл. По закону, в семьдесят пять всех… отправляют. В старческие лагеря. Оттуда не возвращаются. – Он сделал паузу, глядя в пустоту за окном. – Но говорят, там очень хорошо. Почти как в раю. Зелёные луга, тихая музыка, никаких забот.

– Но зачем? – Даян широко раскрыл глаза, ощущая, как внутри что-то холодеет.

– Таким способом государство избавляется от балласта, – Анри говорил монотонно, словно зачитывая инструкцию. – Тех, кого считает нежизнеспособными. После семидесяти пяти человек перестаёт быть полезным звеном. Он тормозит прогресс, требует пенсию, занимает место. Это… рациональное отсеивание. А в лагерях у них всё общее. И бесплатно. Сегодня за дядей приедут. Мне нужно попрощаться. Так положено. В последний раз.

– Вам запрещено навещать их потом? – Даян не мог поверить.

– Запрещено. Только письма. И те… все на одно лицо. Штампованные, – Анри механически открыл шкаф, доставая поношенную куртку. – Ты пойдёшь со мной. Одного тебя оставлять нельзя. Сейчас подберу тебе что-нибудь… менее заметное.

Они быстро, почти молча, собрались и вышли на улицу, где воздух пах пылью и тихой безысходностью.

– И всё же… зачем ты мне помогаешь? – внезапно спросил Даян, останавливаясь. – Может, будет лучше, если я сам явлюсь в полицию? Они разберутся, кто я…

Анри резко обернулся и коротко, безрадостно засмеялся. Потом похлопал его по плечу, и в этом жесте была странная смесь жалости и фатализма.

– А я верю, что ты ничего не помнишь. Более того, я почти уверен, что ты не отсюда. Возможно, даже не из этого мира.

– Из какой страны? О чём ты? Я понимаю ваш язык, ваши обычаи… просто некоторые правила кажутся мне чудовищными. В какой стране мы находимся?

Даян не ожидал, что выпалит этот вопрос, но он сорвался сам, подгоняемый нарастающей тревогой.

– Бетельгейзе, – с гордой, но усталой интонацией произнёс Анри, указав пальцем в небо. – Мы – подданные этой звезды. Вся наша жизнь – в её лучах. Она так огромна, что согревает и освещает нас сама. Тебе кажется, она далеко? Нет. Она здесь. Она – всё.

– Бетельгейзе… – повторил Даян, и это слово отозвалось в нём глухим эхом из того самого, звёздного кошмара. – Никогда не слышал о такой стране. Где она?

Анри снова засмеялся, сухо и беззвучно, и не ответил.

– Насчёт помощи… – Он прищурился, и его взгляд стал острым, почти клиническим. – Мне жаль тебя. Запрут в камеру, и будешь сидеть, пока «правда» не всплывёт. А если твоя правда – не их правда? А если ты видишь этот мир не так, как мы? Я медик. Поверь, я видел таких… много.

Они вышли из подъезда, натянули кепки на глаза и быстрым, неровным шагом направились к пустырю. Дядя Мари жил через квартал, но безопаснее было петлять – на прямых улицах слишком много глаз. Слишком много патрулей в одинаковой серой форме, чьи взгляды скользили по прохожим, как сканеры, выискивая несоответствия.

Даян шёл, жадно оглядываясь. Мир вокруг был до тошноты знакомым и от того ещё более чужим: голубое, почти неестественное небо, серые улицы, присыпанные блёклой пыльцой, редкие, будто искусственные цветы у подножья заборов. Бродячие собаки с потухшими глазами, пугливые кошки, мелькающие в подворотнях тенью. И одна навязчивая мысль, сверлящая сознание: это один мир. Но почему в нём такие правила?

Вдруг из-за угла глухого гаража их окликнул хриплый голос. Анри вздрогнул и обернулся. Перед ним стоял Олек – щуплый, с грязными, слипшимися волосами и неопрятной бородкой. Шрам на щеке блестел, как фарфоровый излом. Его вид излучал не просто бедность, а какую-то стёртую, пограничную сущность.

– Привет, бродяга, – без эмоций произнёс Анри.

Они пожали руки быстрым, скользящим жестом. Даян инстинктивно отступил в тень.

– Мне нужна помощь, – голос Олека был едва слышен, но в нём дрожала лихорадочная энергия. – Меня ищут. Арестуют, если не заплачу штраф. Вчера патруль взял меня возле Рая.

Олек нахмурился, и шрам на его щеке напрягся.

– Я ничего не делал! Просто стоял, смотрел. Но была облава, скрутили десятерых. Спросили разрешение. А у меня… ты знаешь.

Даян слушал, и его мозг отказывался складывать эти слова в логичную картину. Какое разрешение? За посещение Рая – штраф?

– Я на мели, извини, старик, – Анри неловко улыбнулся, и в этой улыбке было что-то беспомощное. – Сегодня мы провожаем моего дядю. Ему позавчера стукнуло семьдесят пять.

Он говорил правду. Горькую, щемящую правду, которая повисла в воздухе между ними тяжёлым свинцом. У него не было той суммы, которая нужна была Олеку. Да и та жалкая мелочь, что отсырела у него в кармане, не хватило бы даже на час работы самого захудалого адвоката. А эти крохи были кровью, последней надеждой для Анри на непредвиденные расходы в его подпольной, вечно балансирующей на лезвии жизни.

Олек медленно покачал головой. Его взгляд, холодный и усталый, скользнул по приятелю, а потом упёрся в Даяна, будто ища ответа в его чужом, ещё не познавшем здешних правил лице. Серый свет хмурого дня лежал на его щеках нездоровой желтизной.