Вадим Бочков – Те, кого не дождались (страница 8)

– Дай ему время. – Мужской голос. Низкий, спокойный.

Артём открывает глаза. Над ним – деревянный потолок. Низкий, в трещинах. Слева – стена из камня. Справа – какая-то тряпка, висит на верёвке. Он не понимает, где он. Пытается повернуть голову – шея не слушается.

– Не двигайся, – голос женский, ближе. – Лежи.

Он поворачивает глаза. Женщина. Лет пятьдесят, лицо усталое, в морщинах. Платок на голове. Она сидит рядом на табуретке, в руках кружка.

– Где я? – Голос чужой, хриплый. Горло пересохло.

– У нас. В подвале. Свои мы. Местные.

Он пытается вспомнить. Лес. Воронка. Кровь. Костя ушёл. Потом – лица. Старик в ушанке. Женщина. Они тащили его.

– Нога, – говорит он.

– Нога здесь, – женщина кивает вниз. – Доктора нет, мы сами. Перевязали. Жгут сняли, кровь остановилась. Но… – она замолкает.

– Что?

– Плохо, сынок. Очень плохо.

Артём опускает взгляд. Нога лежит на какой-то подстилке, замотана бинтами. Бинты грязные, в тёмных пятнах. Нога кажется чужой. Он не чувствует её.

– Немеет, – говорит он.

– Это от жгута. Может, пройдёт. Может… – она не договаривает.

В подвале темно. Свет идёт от керосиновой лампы, стоит на ящике в углу. Тени прыгают по стенам. Холодно. Артём дрожит, хотя на нём накинуто что-то тёплое – тулуп, старый, пахнущий овчиной.

– Пить, – говорит он.

Женщина подносит кружку к его губам. Вода тёплая, пахнет дымом. Он пьёт медленно, глотает с трудом. Горло режет.

– Как вас зовут? – спрашивает он.

– Марья Ивановна. А мужа – Николай. Он наверх пошёл, смотреть.

– Спасибо.

– Не за что. Не бросать же.

Она отставляет кружку. Поправляет на нём тулуп. Руки у неё тёплые, шершавые.

– Сын у меня, – говорит она. – Тоже там. На СВО. Второй месяц. Не пишет.

Артём закрывает глаза. Ему хочется сказать что-то, что её утешит. Но слов нет. Он сам теперь часть этой тишины, в которую уходят мужчины.

– Вернётся, – говорит он. – Ваш сын.

– Дай бог. И ты вернись.

Он снова проваливается. В этот раз темнота приходит быстрее. Он слышит, как Марья Ивановна говорит что-то, но слова уже не складываются. Он думает о Лене. О Вике. О доме, где всё ещё ждут.

В бреду ему кажется, что он дома. Сидит на кухне, пьёт чай из кружки «Лучший папа». Лена сидит напротив, смотрит на него. Она что-то говорит, но он не слышит. Он смотрит на её губы, пытается прочитать. И не может.

Потом она встаёт, уходит. Он хочет пойти за ней, но нога не двигается. Он кричит, но голоса нет.

– Тише, тише, – голос Марьи Ивановны пробивается сквозь бред. – Спи, сынок. Всё будет.

Он хватает её за руку. Сильно, не отпускает.

– Не уходи, – говорит он. Или ему кажется, что говорит.

– Никуда я не уйду.

Он чувствует, как она гладит его по голове. Рука тяжёлая, но осторожная. Как мать. Он давно не чувствовал этого.

– Мама, – говорит он.

– Спи.

Он закрывает глаза. В темноте снова капает вода. Кап. Кап. Кап. Теперь это не сердце. Это вода. Где-то в углу подвала течёт труба. Он слушает этот звук и медленно уплывает.

Флэшбек-бред: дом, покрытый пылью

Темнота становится другой. Не той, где нет ничего. Эта темнота – плотная, тёплая, она держит его, как вода. Артём плывёт в ней, не знает, где верх, где низ. Ему не больно. Ему вообще ничего не нужно. Можно просто плыть, и это хорошо.

Но потом появляется свет. Не яркий, не резкий. Серый, как зимнее утро. Он идёт откуда-то сверху, и Артём поднимается к нему, сам не понимая зачем. Тело слушается – он идёт. Нога не болит. Ноги вообще нет. Он идёт, но не чувствует опоры.

Он оказывается перед домом.

Дом старый, деревянный. Тот, где он вырос. Калитка крашеная, зелёная, краска облупилась. Слева – сосна. Та самая. Высокая, ствол в пол-обхвата. В детстве он лазил по ней, до самых верхних веток. Мать кричала снизу: «Слезь, убьёшься!» Он не слезал. Ему было хорошо там, наверху. Он видел всё: крыши соседних домов, поле за огородом, дорогу, которая уходит к лесу.

Сейчас сосна стоит. Та же. Ветви ниже, чем он помнит, или он стал выше.

Он открывает калитку. Петли скрипят. Двор пустой. Снег не убран, лежит ровно, никто не ходил. Крыльцо – доски прогнулись. Он поднимается, открывает дверь.

В доме тихо. Часы на стене стоят. Стрелки замерли на трёх. Он не помнит, который час. Он вообще не помнит, когда был здесь в последний раз. Половицы скрипят под ногами. Он идёт в комнату матери.

В комнате всё на своих местах. Кровать, застеленная покрывалом. Стол, на нём скатерть с бахромой. Шкаф, на нём фотографии. Но всё покрыто пылью. Толстым слоем, как будто здесь никто не жил годами. Артём проводит пальцем по столу – пыль остаётся на подушечке. Он трёт пальцы, но она не стирается.

– Мам? – зовёт он.

Тишина.

Он идёт на кухню. Здесь тоже всё по-старому. Печь, стол, табуретки. На столе – его кружка. Детская, с клоуном. Он пил из неё молоко, когда был маленьким. Кружка стоит, наполненная чем-то тёмным. Он наклоняется – пыль. Кружка полна пыли.

Он выходит во двор. Сосна шумит. Ветки качаются, хотя ветра нет. Он подходит к стволу, трогает кору. Она шершавая, живая. Единственное живое здесь.

– Ты пришёл, – голос матери.

Он оборачивается. Надежда Петровна стоит на крыльце. Она молодая – какой он помнит её, когда ему было семь. В фартуке, волосы собраны в пучок. Она улыбается.

– Ты пришёл, – повторяет она.

– Мам, что здесь? – спрашивает он. – Почему всё в пыли?

– Ты давно не был.

– Я не мог.

– Мог. Просто не хотел.

Она спускается с крыльца. Идёт к нему. Он хочет обнять её, но она проходит мимо, останавливается у сосны. Гладит ствол.

– Ты помнишь эту сосну? – спрашивает она.

– Помню.

– Ты упал с неё один раз. Сломал руку.

– Я не падал. Я спрыгнул.

– Спрыгнул? – Она поворачивается к нему. – Зачем?

– Не знаю. Просто захотелось.

Она смотрит на него долго. Потом говорит: