Вадим Бочков – Соль памяти (страница 10)

– Вкусно, – сказала она.

Он не ответил. Сидел, смотрел на неё, и чувствовал, как что-то поднимается в груди, тяжёлое, горячее, и он не мог это остановить, и слёзы потекли по щекам, и он не вытирал их, потому что не хотел, чтобы она увидела.

Она увидела. Положила ложку, протянула руку, коснулась его лица.

– Не плачь, – сказала она. – Всё будет хорошо.

Он кивнул, вытер слёзы рукавом. Взял кружку, поставил на тумбочку.

– Ложись, – сказал он. – Отдыхай.

Она кивнула, закрыла глаза. Он сидел рядом, держа её за руку, и чувствовал, как её пальцы слабо сжимают его пальцы, как будто она хотела сказать что-то, но не могла, и он сжимал в ответ, и они сидели так, в темноте, в тишине, и только печка гудела, и вода в кружке остывала, и время шло, и они были вместе, и этого было достаточно.

Глава 2 – Сбор группы

Смерть матери

Она умерла под утро. Он не заметил момента, когда это случилось. Сидел, держа её за руку, и то ли задремал, то ли просто провалился в темноту, где не было ни мыслей, ни страха, только усталость, тяжёлая, как свинец. А когда открыл глаза, рука в его ладони была холодной. Не той холодной, что бывает у спящего, когда одеяло сползло, а другой – твёрдой, плотной, как мрамор, и пальцы не сгибались, когда он попытался их сжать.

Он не убрал руку. Сидел, глядя на её лицо. Глаза закрыты, рот приоткрыт, и в уголке губ застыла капля воды или слюны, блестящая в тусклом свете, который пробивался сквозь заиндевевшее окно. Кожа была серой, как бетон, и морщины разгладились, и она выглядела моложе, чем была, и это было самое страшное – то, как спокойно она лежала, как будто наконец перестала ждать, бояться, надеяться.

Он не плакал. Слёзы пришли бы, если бы он мог дышать, но дыхание застряло где-то в груди, и он сидел, открыв рот, и воздух не входил, и темнота перед глазами сгущалась, и он подумал, что, может быть, это тоже смерть, и это было бы хорошо, потому что не нужно было бы решать, что делать дальше.

Но дыхание вернулось. Рывком, судорожным, и он вдохнул, и воздух обжёг горло, и слёзы хлынули, и он зажмурился, чтобы не видеть её лица, но оно было перед глазами, отпечаталось на внутренней стороне век, и он не мог его стереть.

Он выпустил её руку. Положил её поверх одеяла, рядом с другой рукой. Поправил волосы, которые выбились из-под платка. Потом встал.

Ноги не держали, и он ухватился за спинку кровати, постоял, пока темнота перед глазами не рассеялась. В комнате было холодно – печка прогорела, и только угли тлели, отбрасывая красный свет на стену. Он не стал её топить.

Он вышел в коридор, надел куртку, застегнулся. Взял рюкзак – пустой, потому что всё, что было, осталось на кухне, и он не знал, зачем ему рюкзак, но чувствовал, что без него нельзя. Потом вернулся в спальню, постоял у кровати.

Она лежала, и теперь, когда он знал, что она не проснётся, он мог смотреть на неё дольше, чем раньше. Раньше он смотрел и ждал, что она откроет глаза, и боялся, что она не откроет, и каждый раз, когда она дышала, он чувствовал облегчение. Теперь не нужно было ждать. И не нужно было бояться.

Он наклонился, поцеловал её в лоб. Кожа была холодной, гладкой, и губы оставили на ней влажный след. Он вытер его рукавом.

– Прости, – сказал он. Не знал, за что. За то, что не смог спасти. За то, что уходит. За то, что оставляет её здесь.

Он вышел, закрыл дверь. Проверил замок – запер. Потом спустился по лестнице, перешагивая через тело женщины, которая лежала на первом этаже, и вышел на улицу.

-–

Улица была серой. Небо затянуло облаками, и снег, который выпал ночью, лежал нетронутым, только его следы тянулись от подъезда к воротам, чёрные, неровные. Он пошёл по ним, не зная куда. Просто шёл, ставя ноги перед собой, и рюкзак болтался на спине, пустой, лёгкий, и он чувствовал его только тогда, когда ремни начинали натирать плечи.

Он не знал, сколько прошёл. Может, час, может, два. Город был пуст, и только ветер гнал по улицам мусор, и где-то далеко лаяла собака – надрывно, долго, как будто звала кого-то, кто не придёт.

Он остановился на перекрёстке, где когда-то был светофор. Теперь он висел на проводах, разбитый, и ветер раскачивал его, и пластик скрипел, как больной зуб. Он посмотрел налево, направо. Везде было одинаково – дома с пустыми окнами, машины, вмерзшие в снег, столбы с оборванными проводами.

Он свернул направо. Не потому, что там было что-то важное, а потому, что нужно было куда-то идти, и направо было так же хорошо, как налево.

Через квартал он увидел движение. Не человека – что-то тёмное мелькнуло между домами, и он остановился, прислушался. Шаги. Кто-то шёл, не спеша, и шаги были лёгкими, не как у мужчины.

Он ждал, не двигаясь. Из-за угла вышла женщина. Она была в тёмном пуховике, с рюкзаком за спиной, и шла быстро, но не бежала, и лицо её было сосредоточенным, как у человека, который знает, куда идёт.

Она увидела его, остановилась. Посмотрела. Не испугалась, не ускорила шаг – просто смотрела, и он смотрел на неё, и они стояли так, на расстоянии двадцати шагов, и ветер дул между ними, поднимая снег с земли.

– Ты из этих домов? – спросила она. Голос был хриплым, но твёрдым.

Он кивнул.

– Один?

Он снова кивнул. Не знал, почему не сказал про мать. Может, потому, что слово «умерла» не помещалось в горле.

Она подошла ближе. Он увидел её лицо – не молодое, но и не старое, с резкими морщинами у рта, с глазами, которые смотрели пристально, как у врача, который осматривает пациента и уже знает диагноз.

– Ты Артём? – спросила она.

Он удивился. Не показал, но удивился.

– Откуда вы знаете?

– Я живу в твоём подъезде. Первый этаж. Ирина. Я видела, как ты выходишь. И как заходишь. И как носишь лекарства.

Она говорила спокойно, и в её голосе не было жалости, только факты, и это было легче, чем если бы она сказала «соболезную» или «как ты».

– Мать умерла, – сказал он. Слова вышли сухими, как щепки.

Она кивнула. Не удивилась.

– Я знаю. Я заходила вчера, когда ты ушёл. Посмотреть, как она. Она спала, я не стала будить.

Он смотрел на неё. Она была ниже его, худая, с седыми прядями в тёмных волосах, и руки её, которые он видел сейчас, были тонкими, с выступающими венами, но держались они крепко, как у человека, который привык делать что-то руками.

– Ты врач? – спросил он.

– Хирург. Бывший. Теперь никто.

Она усмехнулась, но усмешка вышла кривой, и он понял, что она хотела сказать что-то другое, но не сказала.

– Куда идёшь? – спросил он.

– В больницу. Там, говорят, остались запасы. Лекарства, бинты, может, еда. Хочешь со мной?

Он посмотрел на свои руки. Они были пусты. Дома остались дрова, гречка, вода в ванне, но дом был пуст без матери, и возвращаться туда не хотелось.

– Пойду, – сказал он.

Она кивнула, развернулась и пошла, не оборачиваясь, и он пошёл за ней, и рюкзак на спине казался легче, чем раньше, и шаги стали увереннее.

-–

Больница была в трёх кварталах. Они шли молча, и только ветер свистел в проводах, и снег скрипел под ногами. Артём смотрел на её спину, на то, как она идёт ровно, не сутулясь, как переставляет ноги, и думал о том, что она, наверное, старше, чем кажется, и что она тоже потеряла кого-то, потому что в этом городе теперь все потеряли кого-то.

Она остановилась у входа. Больница была серым зданием в пять этажей, с выбитыми окнами, с дверью, которая висела на одной петле. Над входом ещё сохранилась вывеска, но буквы облупились, и прочитать можно было только «Городск…» и «льница».

– Ты здесь работала? – спросил он.

– Да. Двадцать лет.

Она вошла внутрь, и он за ней.

В холле было темно. Свет падал только с улицы, через разбитые окна, и в этом свете были видны перевёрнутые стулья, разбитые стёкла, бумаги, которые разлетелись по полу и почернели от грязи. На стене висело расписание, и он прочитал: «Приём больных с 8:00 до 20:00». Время остановилось.

Она пошла по коридору, и он шёл за ней, и шаги их гулко отдавались в пустоте. На стенах были пятна – тёмные, высохшие, и он не спрашивал, что это. Он знал.

– Сюда, – сказала она и свернула в боковой коридор, где было темнее, и он почти ничего не видел, только её силуэт впереди.

Она остановилась у двери, толкнула её. Дверь открылась, и они вошли в комнату, где пахло лекарствами – тем специфическим запахом, который он помнил по аптеке, но здесь он был сильнее, гуще, как будто воздух состоял из него.

– Аптека, – сказала она. – Наша, больничная. Сюда не сразу добрались. Дверь была железная, а ключ только у меня.

Она зажгла свечу – маленькую, восковую, которую достала из кармана. Свет был слабым, но достаточным, чтобы увидеть полки. Они были почти полны. Коробки, пузырьки, упаковки – всё стояло ровно, как будто время здесь не шло.

– Бери, – сказала она. – Что нужно. Только не много. Если встретим кого, отнимут.

Он подошёл к полке, взял первую попавшуюся коробку. Прочитал название – антибиотики. Положил в рюкзак. Потом обезболивающие, жаропонижающие, ещё что-то, чего он не знал, но она сказала «бери», и он брал.

Она стояла у другой полки, собирала свои, и руки её двигались быстро, уверенно, как у человека, который знает, что ему нужно, и не берёт лишнего.