Вадим Бочков – Соль памяти (страница 11)

– Ты одна? – спросил он.

Она не ответила. Потом, не оборачиваясь, сказала:

– Муж умер в сентябре. Сын в октябре.

Голос её был ровным, как будто она говорила о погоде.

– От вируса?

– Нет. От людей.

Она повернулась, и он увидел её лицо в свете свечи. Оно было спокойным, но в глазах было что-то, что он не мог назвать. Не боль – боль была слишком простым словом.

– Муж пошёл в магазин за хлебом, – сказала она. – Не вернулся. Сын пошёл искать отца. Не вернулся. Я искала три дня. Нашла мужа в подвале, на соседней улице. Его убили. Сына не нашла.

Она замолчала. Свеча дрогнула, и тени закачались по стенам.

– Поэтому я знаю, что ты чувствуешь, – сказала она. – Когда возвращаешься в пустую квартиру. Когда не знаешь, что делать дальше.

Он не ответил. Стоял, держа в руке пузырёк с таблетками, и смотрел на неё.

– Дальше надо идти, – сказала она. – Встать и идти. Потому что если остановиться, то уже не начнёшь.

Она повернулась к полке, взяла ещё несколько коробок, положила в рюкзак. Потом затушила свечу.

– Выходим.

-–

На улице было светлее, чем внутри. Он зажмурился, привыкая, и когда открыл глаза, увидел, что она стоит в двух шагах, смотрит на него.

– Ты знаешь, где можно достать воду? – спросил он.

– Знаю. За городом есть скважина. Глубокая, там вода ещё есть. Но туда надо идти, а по дороге…

Она не закончила.

– Варвары? – спросил он.

– Варвары. И не только. Там, за городом, сейчас всё, что осталось. И те, кто хочет это отнять.

Она поправила рюкзак, застегнула клапаны.

– Но оставаться здесь нельзя. Здесь всё умерло. Еда кончится, вода кончится, и тогда придётся уходить, а потом будет поздно.

Она посмотрела на дома, на пустые окна, на провода, которые висели, как спутанные нитки.

– Есть другие, – сказала она. – Я видела. Они уходят из города. Собираются в группы. Ищут, где есть вода, где есть земля, где можно что-то вырастить.

– Ты с ними?

Она покачала головой.

– Я ждала. Не знала, чего. Может, сына. Может, того, кто скажет, что делать. Но теперь ждать нечего.

Она повернулась к нему. Ветер подул сильнее, и снег закружился между ними, белый, сухой.

– Пойдём со мной, – сказала она. – Вместе легче.

Он посмотрел на дорогу, которая вела к его дому. Там, в квартире на третьем этаже, лежала мать, и он знал, что нужно вернуться, сделать что-то, похоронить, сжечь, что-то, чтобы она не осталась так, на кровати, с закрытыми глазами.

Но он знал и то, что если вернётся, то не уйдёт. Сядет на стул, возьмёт её за руку, и будет ждать, пока что-то случится, а ничего не случится, только холод, только голод, только тишина.

– Надо вернуться, – сказал он. – Закрыть квартиру. Забрать вещи.

Она кивнула.

– Я подожду.

Они пошли обратно. Он шёл впереди, она за ним, и он чувствовал её присутствие за спиной, и это было странно – после стольких дней одиночества, после того, как он привык, что вокруг никого, кто-то шёл за ним, и шаги её были лёгкими, но уверенными, и он знал, что она не уйдёт.

Дома он поднялся на третий этаж, открыл дверь. В квартире было темно, холодно, и запах, который был раньше, стал другим – острее, слаще, и он понял, что это запах смерти, и что он будет стоять здесь, пока не выветрится, или пока кто-то не откроет окна, а открывать окна нельзя, потому что холод убьёт всё, что осталось.

Он вошёл в спальню. Мать лежала так же, как он оставил. Он постоял, глядя на неё, потом подошёл, поправил одеяло, закрыл ей лицо. Не потому, что боялся смотреть, а потому, что так делают, когда человек умирает – закрывают лицо, чтобы оно не пугало живых.

Он собрал вещи: крупу, банку с тушёнкой, которая ещё оставалась, спички, нож, тёплые вещи, которые могли пригодиться. Всё сложил в рюкзак, застегнул.

Выйдя в коридор, он обернулся. Дверь в спальню была открыта, и он закрыл её. Потом постоял, слушая тишину, и сказал:

– Прости.

Слова были те же, что и утром, но теперь они значили другое. Не «прости, что ухожу». А «прости, что остаёшься».

Он вышел, закрыл дверь. Ключ положил в карман, хотя знал, что больше не вернётся.

Внизу, у подъезда, ждала Ирина. Она стояла, прислонившись к стене, и смотрела на улицу. Увидела его, кивнула.

– Всё?

– Всё.

Она посмотрела на его рюкзак, на лицо, на руки, которые висели вдоль тела, и ничего не сказала. Просто развернулась и пошла, и он пошёл за ней, и снег скрипел под ногами, и город оставался позади, серый, мёртвый, пустой.

Варвары у ворот

Они шли по улице, которая когда-то была главной. Сейчас она была такой же, как все: пустые дома, брошенные машины, снег, который никто не чистил, и тишина, которая становилась всё плотнее с каждым шагом. Артём смотрел под ноги, чтобы не наступить на осколки, но осколков было так много, что он всё равно наступал, и стекло хрустело, и этот звук был единственным, кроме ветра.

Ирина шла впереди, быстро, не оглядываясь. Она знала, куда идти, и он просто следовал за ней, не спрашивая. Рюкзак тянул плечи, и он перекинул лямки, чтобы они не натирали, но они всё равно натирали, и он решил не обращать внимания.

Они свернули в переулок, где дома стояли ближе друг к другу, и здесь было темнее. Стены нависали с обеих сторон, и небо стало узкой полосой, серой, как всё остальное. Ирина остановилась, подняла руку. Он замер. Сначала не понял, почему она остановилась, потом услышал.

Крики. Недалеко. За домами, может быть, через двор. Крики были мужскими, грубыми, и между ними – что-то тонкое, высокое, похожее на плач.

– Стой здесь, – сказала Ирина.

– Что там?

Она не ответила. Сделала несколько шагов вперёд, выглянула из-за угла. Стояла так несколько секунд, потом вернулась. Лицо её было спокойным, но губы сжаты.

– Варвары, – сказала она. – В доме напротив. Семья, кажется. Кричат.

Он подошёл к углу, выглянул.

Дом стоял в конце двора, пятиэтажка, с выбитыми окнами на первых этажах. У подъезда стояли трое. Один держал палку, другой – нож, третий просто стоял, смотрел вверх, на окна третьего этажа. Из окна доносился крик – женский, прерывистый, потом детский, тонкий, и снова женский.

– Что они делают? – спросил он шёпотом.

– То же, что и все, – сказала Ирина. – Забирают то, что осталось.

Один из варваров, тот, что с палкой, ударил по двери подъезда, и дверь поддалась, и они скрылись внутри.

Крик стал громче. Потом раздался удар, и крик оборвался.

Артём сжал кулаки. Он знал, что нужно уходить, что они ничем не помогут, что у них нет оружия, что их только двое, а их трое, и у них палки и ножи. Но ноги не двигались. Он стоял, смотрел на окно, откуда больше не доносилось ни звука, и чувствовал, как что-то поднимается в груди, горячее, тяжёлое.

– Уходим, – сказала Ирина. Голос её был твёрдым, как приказ.

Конец ознакомительного фрагмента.