Вадим Бочков – Ковчег. Дыхание реактора. (страница 5)

Мира повернулась к нему.

– Ты поэтому не говоришь Совету? Потому что боишься, что они просто спишут всех нас, как балласт?

Он не ответил.

– Ты думаешь, если будешь молчать, они найдут способ?

– Я думаю, – сказал он медленно, – что если я скажу им сейчас, у нас будет паника. И тогда мы умрём все, независимо от того, сколько времени осталось у реактора.

– А если не скажешь?

– Тогда умрём чуть позже.

Он отошёл от иллюминатора.

– Завтра я пойду в архив. Нужно посмотреть старые проекты. Может, есть что-то, что мы упустили.

– Ты веришь в это?

– Нет.

Он пошёл по коридору, и шаги его гулко отдавались в пустоте.

––

Ночью Киран не спал.

Он лежал на узкой койке в своей каюте и слушал, как дышит корабль. Гул реактора был едва слышен на этом уровне, но он чувствовал его. Вибрации проходили через корпус, через стены, через его собственные кости.

Он думал об отце.

Тот умер здесь, на этом корабле. Двадцать лет назад. Во время аварии. Официальная версия: разгерметизация контура охлаждения, смертельное облучение, героическая попытка спасти реактор.

Киран знал правду. Отец не геройствовал. Он просто делал свою работу, и система сожрала его, как сжирала всех, кто работал слишком долго. Совет тогда скрыл масштаб аварии. Объявили, что всё под контролем. Списали отца как «производственную потерю».

Киран тогда ничего не сказал. Ему было восемнадцать. Он только что получил допуск в реакторную. И он молчал, потому что боялся потерять работу. Боялся, что его тоже спишут. Боялся, что окажется за воротами, с теми, кого называют балластом.

Он молчал двадцать лет.

Теперь реактор умирал, и он снова молчал. Только теперь он не знал, от страха или от того, что стал частью системы, которую когда-то ненавидел.

Он закрыл глаза.

Под веками всё ещё пульсировал белый свет.

––

Он не заметил, когда уснул.

Просто в какой-то момент вибрации перестали быть отдельными. Они стали фоном, ровным и глубоким, как дыхание. Или как чужой пульс, который он носил в себе так долго, что перестал различать, где кончается его тело и начинается корабль.

Разбудил его свет.

Не тот, белый, из реакторной. Другой – тусклый, оранжевый, который загорался в каюте каждое утро, имитируя рассвет. Система освещения работала по циклу, хотя за стенами не было ни солнца, ни луны. Только вода и тьма.

Киран открыл глаза.

Потолок был низким, серым, в мелких трещинах. Он знал каждую из них. Ту, что похожа на молнию, знал пятнадцать лет. Ту, что разветвляется у вентиляционной решётки, – восемь. Он следил за ними, как следят за ростом опухоли.

Он сел.

Руки дрожали. Не от страха – от усталости. Он не помнил, когда спал больше четырёх часов подряд. Может, никогда.

Койка скрипнула, когда он встал. Пол под ногами был холодным, и он чувствовал каждую стыковку пластин – те, что разошлись за последние годы, те, что прогибались под весом.

Он надел комбинезон. Ткань была старой, вытертой на локтях и коленях. Запах реакторной въелся в неё так глубоко, что стирка уже не помогала. Озон. Масло. Металл.

Перед выходом он посмотрел на фотографию.

Она стояла на импровизированной полке – кусок пластика, в который была впрессована чёрно-белая картинка. Отец. Молодой, в такой же комбинезоне, с таким же усталым лицом. Снимок сделали за месяц до аварии.

Киран не знал, зачем держал эту фотографию. Напоминание? Предупреждение? Или просто привычка держаться за что-то, что уже не вернуть.

Он вышел.

––

Коридоры были пусты.

В это время суток большая часть сектора Гидра спала. Те, кто работал в ночную смену, уже вернулись в каюты. Те, кто должен был заступить через час, ещё не вышли.

Киран шёл медленно. Не потому, что спешить было некуда. Просто он чувствовал, что каждое движение отнимает силы. Ноги были тяжёлыми. Голова – чугунной.

Он остановился у распределительного щита.

Монитор показывал энергопотребление по секторам. Агора – стабильно. Гистия – в пределах нормы. Тартар – ниже минимального, как всегда. Фарос – пик. Элита просыпалась раньше всех.

Киран смотрел на цифры и думал о том, что через четыре месяца эти графики превратятся в прямые линии. Сначала упадут в Тартаре. Потом в Гистии. Потом везде.

Он коснулся экрана. Пальцы оставили жирные следы на пластике.

– Ты рано.

Он обернулся. Мира стояла в конце коридора, уже в комбинезоне, с планшетом под мышкой.

– Не спалось.

– Мне тоже.

Она подошла ближе. Под глазами у неё были тени – глубокие, как трещины в корпусе.

– Я думала о твоём предложении, – сказала она. – О диагностике.

– Я ещё не решил.

– Реши. Сегодня. Потому что завтра может быть поздно.

Она сказала это спокойно, как констатировала факт. И в этом спокойствии было что-то более страшное, чем крик.

Киран кивнул. Не потому, что согласился. Потому что не мог больше спорить.

Они пошли вместе. Вниз, к лифту. К реактору, который ждал их, пульсируя в глубине корабля, как сердце умирающего зверя.

Лифт падал в темноту.

Киран считал вибрации.

Одиннадцать.

––

В реакторной было тихо.

Не потому, что реактор перестал гудеть. Он гудел, как всегда, ровно и глубоко. Но в этом гуле появилось что-то новое. Какая-то нота, которой раньше не было. Более высокая. Более напряжённая.

Киран подошёл к пульту.

Мониторы засветились, когда он коснулся экрана. Графики. Цифры. Зелёные линии, которые падали.