Вадим Бочков – Ковчег. Дыхание реактора. (страница 4)

Мониторы показывали графики. Зелёные линии шли ровно, но он знал, что это не правда. Данные на мониторах были усреднёнными. Настоящие цифры хранились глубже, в тех датчиках, которые нельзя было заменить, потому что они были вварены в корпус реактора.

– Контур третий, – сказал он.

Мира открыла нужную вкладку.

– Температура в норме. Давление в норме.

– Покажи историю за месяц.

Она нажала несколько клавиш. График растянулся, и Киран увидел то, что искал: микротрещины. Каждый раз, когда насосы включались на полную мощность, контур давал утечку. Маленькую. В пределах допуска. Но частота росла.

В прошлом месяце – одна в неделю.

В этом – две.

На прошлой неделе – три.

– Когда в последний раз меняли прокладки? – спросил он.

– Два года назад. Запасных нет.

Он знал. Он сам подписывал акт о списании последнего комплекта.

– Трещины не критичны, – сказала Мира. Она говорила ровно, но Киран слышал в её голосе то, что слышал в своём собственном каждое утро: попытку убедить себя.

– Пока.

Он отключил график. Зелёные линии исчезли, и на их месте появились цифры. Сухие, точные, неумолимые.

Ресурс активной зоны: 14% от расчётного.

Коэффициент эффективности теплообмена: 63%.

Прогнозное время до критического снижения мощности: 4 месяца.

Четыре месяца.

Киран посмотрел на реактор. Свет внутри оболочки пульсировал ровно, как сердце. Четыре месяца, и оно остановится.

– Ты скажешь Совету? – спросила Мира.

Она стояла за его спиной. Он не видел её лица, но знал, что она смотрит на те же цифры.

– Скажу.

– Когда?

– Когда будет точный расчёт.

Он врал. И она знала.

––

Они работали молча.

Киран обошёл контуры, проверил показания каждого датчика вручную, хотя знал, что это не нужно. Ему нужно было движение. Нужно было делать что-то руками, чтобы не думать.

Мира следила за уровнем радиации. Её планшет пищал каждые десять секунд, и каждый раз она поднимала глаза к потолку, как будто ждала, что сигнал прекратится.

– Киран.

– Что?

– Посмотри на это.

Он подошёл. На экране был график нейтронного потока. Линия, которая всегда была прямой, начинала дрожать. Маленькие колебания, почти незаметные.

– Когда началось?

– Неделю назад. Я думала, это датчики.

– А теперь?

– Теперь не думаю.

Киран смотрел на линию. Она дрожала, как нить, за которую кто-то дернул. В реакторе не должно было быть колебаний. Он был спроектирован так, чтобы работать ровно, без сбоев, как машина. Но машины стареют.

– Это может быть флуктуация из-за износа отражателей, – сказал он.

– Может.

– Или может быть начало нестабильности.

– Может.

Они замолчали. В зале было слышно только гудение реактора и редкие щелчки датчиков.

– Нужно провести диагностику активной зоны, – сказала Мира.

– Это остановка реактора.

– На несколько часов.

– Несколько часов без света, без воды, без воздуха для сорока тысяч человек.

Мира опустила планшет.

– Если активная зона начнёт разгоняться, у нас не будет даже нескольких часов.

Киран отвернулся. Он смотрел на реактор, на белый свет, который пульсировал в такт его собственному сердцу.

– Я подумаю, – сказал он.

Мира ничего не ответила.

––

Они поднялись наверх в тишине.

Лифт полз медленно, и каждый пролёт Киран считал вибрации. Теперь их было десять.

На верхней палубе было холодно. После реакторного жара воздух казался ледяным. Киран стоял у иллюминатора и смотрел на океан. Он был чёрным. И гладким. Как зеркало, в котором ничего не отражалось.

– Я не хочу умирать здесь, – сказала Мира.

Она стояла рядом, и её голос был тихим, как будто она говорила сама с собой.

– Никто не хочет.

– Ты не понимаешь. Я не хочу умирать здесь, на этом корабле. Я хочу видеть небо. Настоящее. Не это зеркало.

Киран посмотрел вверх. Небо над ними было неподвижным, серым, и в нём не было ни облаков, ни солнца. Только пустота.

– Когда я был маленьким, – сказал он, – отец рассказывал о суше. О лесах. О том, как пахнет земля после дождя. Я думал, он выдумывает.

– А он?

– Не знаю. Я никогда не видел суши.