Вадим Агарев – Совок-17 (страница 36)

– При том, мой друг, что ответственным товарищам из областных прокуратур и УВД соседних областей будет проще смешать с говном нас с тобой! Сделать это гораздо проще, чем оправдаться за беззакония, сотворённые ими самими! И не только им, но и их официальным зональным кураторам из Генеральной прокуратуры и МВД СССР! Которые все сплошь в генеральских погонах! И через которых уже давно прошли все согласования и отчетности! И которыми уже не только переварены, но и давно уже высраны нехилые поощрения! За липовые раскрытия и за неправосудные приговоры! Приговоры, друг мой Антон, в отношении абсолютно невиновных советских граждан! Поверь, системе гораздо проще организовать выездную проверку на место, передопросить нашего Шабашова и объявить нас садистами! И, как следствие, фальсификаторами. Которые используя жестокие пытки, выбили из несчастного Виктора Фёдоровича Шабашова признательные показания и самооговор! Трёх местных жмуров ему великодушно оставят, а вот от остальных ему настоятельно посоветуют отказаться. И что-то мне подсказывает, что упираться Витя не будет, что предложение такое от московских товарищей он примет! С чувством глубочайшей благодарности…

По мере того, как проговаривал свои дикие, но от того не перестающие быть реальными измышления, лицо серело не только у Игумнова. Не менее тяжелой печатью грусть-печаль легла и на чело прокурорского советника Колычева. Одно дело, когда ты подспудно мыслишь внутри себя о возможных неприятностях и совсем другое, когда тебе их вслух живописуют со стороны. И делают это не сгущая красок, и ни в малой степени не передёргивая фактов. То есть, рисуют тебе твоё ближайшее будущее в рамках очень суровой, но более чем, объективной реальности.

– Но так же нельзя! – еще раз поочерёдно оглядев нас с товарищем Колычевым, не очень уверенно, но очень тихо произнёс побледневший экс-историк Игумнов. – Мы же с вами не в какой-то там дикой Америке, мы же в советском государстве живём!

– Заткнись, придурок! – раздраженно, злым шипением оборвал стенания партийного историка прокурорский Колычев. – Всё правильно он говорит! Нашему Руденко, как и вашему Щелокову такой скандал на хрен не сдался! Не захотят они перед ЦК партии дураками и очковтирателями предстать! Нипочем не захотят! Такой скандал, если он вдруг вылезет, его потом уже никак не скроешь! Тут его только в самом зародыше затоптать можно. Вместе с нами троими, сука, затоптать…

Глава 17

Впервые за всю нашу совместную работу старший следователь Колычев оборвал Игумнова так бесцеремонно и я бы даже сказал, по-хамски. Сделав это настолько грубо, что тот даже глазами моргнул не сразу. Сидел, хлопая ими, как жирный карась на сухом и пыльном песке. Видимо, на кафедре «Истории КПСС» в рафинированно-интеллигентной преподавательской среде было принято разговаривать по-другому. Ну да ничего, со временем историк обомнётся и постепенно привыкнет к высокому штилю. Ибо отнюдь не воспитание, а токмо бытие определяет сознание советского гражданина…

Я же в тот момент лишний раз убедился, что при всей своей кажущейся сухости и внешней безэмоциональности, Колычев, как оказалось, человек вовсе не деревянный. Просто мыслит он по-прокурорски. Трезво и практично. Не «Ах, как это ужасно!», а «Кто, когда и каким образом нас за нашу жопу, то бишь, за праведную инициативу сначала укусит, а потом и сожрёт?». А это уже не панически-бабская эмоция, а зрелый государственный подход к вопросу. И к социалистическому реализму, в самую первую очередь…

Советник юстиции несколько секунд посидел, угрюмо глядя в стол, потом поднял на меня глаза.

– Всё сказал? – спросил он глухо. – Или ты сейчас ещё что-нибудь добавишь? Хоть что-то хорошее не хочешь нам поведать?

– Не то, чтобы сильно хочу, но добавить могу. Если вы так просите… Впрочем, Владимир Васильевич, разве и того, что я уже сказал, вам недостаточно?

– Вон, оно как! Ты понял, Игумнов, он, оказывается, не только остроум, он еще и острослов! – совсем неискусно имитируя унылый восторг, поделился советник своей эмоцией с Антоном.

– А я и не острю ни разу! – решив, что все необходимые реверансы уже исполнены, позволил я себе огрызнуться. – Нет у меня такой сомнительной цели, товарищ старший следователь, чтобы настроение вам портить! Просто я, как умею, вам заранее объясняю, в каком именно говне мы с вами уже стоим. По колено стоим, это, как минимум! Хотя, уверен, всё это вы и без меня прекрасно понимаете.

Колычев откинулся на спинку стула, сцепил пальцы на животе. И, задумчиво покрутив большими перстами вокруг друг дружки, несколько секунд помолчал. Потом спросил уже совсем иначе, без прежней идиосинкразии по отношению ко мне.

– Хорошо, Корнеев! Допустим, что в чем-то ты прав. Пусть и не во всём. Но тогда, что нам по-твоему следует делать? Или ты только по распространению панических настроений специалист?

Вот это уже был правильный вопрос не мальчика Антона, а взрослого прокурорского мужа. Не «Как такое может быть?», не «Кто виноват?», не «Почему советская действительность опять не совпала с газетой „Правда“?». А именно – что делать? Конкретно нам и конкретно в сложившейся ситуации. На такой вопрос отвечать мне было гораздо легче. И намного проще. Потому что на него у меня ответ как раз имелся.

– Нет, не только по распространению! И не только паники… – решительно помотал я головой. Чтобы советник юстиции окончательно не расстроился и не зашелся в припадке неконтролируемого гнева. – Я, Владимир Васильевич, широкого профиля специалист! А что касаемо «что делать?», то делать надо очень быстро! – не совсем согласуясь логикой ответа с вопросом, отбоярился я. И со значением посмотрел на руководителя нашей следственной группы. – Надо непременно опередить все недружественные поползновения в отношение нас! Мы их всех обманем! Поступим не по-прокурорски, а чисто по-ленински! То есть, пойдём другим путём. В обход и втихаря! Мы сами пойдём и сами сдадимся! Со всеми нашими партийно-комсомольскими потрохами! В том смысле, что сдадимся мы не своему начальству, а сразу москвичам. Вы ведь, товарищ Колычев, коммунист, я надеюсь? Мы-то с геноссе Игумновым, уж точно, самые, что ни на есть правоверные комсомольцы!

Во взгляде, которым в меня упёрся младший советник юстиции Колычев, понимания я рассмотрел немного. А, если быть совсем объективным, то в прокурорских глазах его, этого самого понимания, не было вообще.

– Я смотрю, весело тебе. Корнеев?! Ты сейчас что мне предлагаешь? – проговорил он наконец. – Самим выйти на московских и сказать: Здравствуйте, дорогие товарищи, у нас тут, возможно, межобластной серийный детоубийца нарисовался! Так, что ли? Ты серьёзно предлагаешь мне это сделать?

– Настолько серьёзно, что даже сам себе не нравлюсь, – вздохнул я, досадуя на медленное понимание прокурорским моей идеи. – Только не «Здравствуйте, товарищи, спасайте нас!» сказать, а несколько иначе. Пока проверяющие москвичи ещё здесь, им надо вовремя слить одну простую вещь: у нас уже есть живой фигурант по резонансному делу союзной значимости! А еще есть его признание по трём местным эпизодам. И самое главное, есть принципиальный следователь, который всё это держит в своих чистых руках. Пока еще держит и пока еще в чистых…

– Погоди! – нетерпеливо перебил меня Колычев. – Ты же сам говорил, что Москве эта маньячная серия поперёк горла будет! Что москвичи нас же и раздавят за наши же подвиги!

– Да, говорил! – не стал отпираться я от слов, самим же ранее произнесённых. – И еще раз повторю, если кто-то этого не понял! Вот только одно вам неведомо, уважаемый Владимир Васильевич, то, что Москва Москве рознь! Те, которые здесь, они для того к нам и понаехали, чтобы говна на местное руководство накопать! И на самый верх ЦК это говно предоставить! Как свидетельство своей неподкупности и партийной принципиальности! – опасливо покосившись на развесившего уши Антона, без какого-либо стеснения объявил я ключевую мысль своих затейливых измышлений. – Только на этой клавиши из всего этого пианинА у нас с вами и получится сыграть!

Проследив за моим беспокойным взглядом, следак тоже поморщился. Видать и он тоже не был в восторге от того, что ничего не понимающий юноша сидит и впитывает в свой мозг концентрированную антисоветскую ересь. В его служебном кабинете и в его личном, колычевском, присутствии.

Меж тем, Игумнов снова взялся поочерёдно зыркать то на меня, то на Колычева. На лице у него было написано, что на истфаке пединститута их таким сюжетам не учили. Там ему, видимо, рассказывали, что советская власть всё видит и всё знает. Что даже ошибок каких-то, подобных мной только что озвученный, она, вероятнее всего, не совершает. А, стало быть, то что в режиме реального времени из себя сейчас извергает старлей Корнеев, это есть ни что иное, как полный абсурд и антисоветский бред. И, кроме того, это самый настоящий правый уклонизм. Цинично помноженный на оголтелый троцкизм, и гнусную зиновьевщину. Потому как все ошибки родной партии давным-давно уже остались в далёком прошлом, то есть, еще до НЭПа и принятия ГОЭЛРО. А сейчас на дворе, слава богу, уже давно благоухает Советский Союз своим развитым социализмом. И вообще, как когда-то выразился великий Ленин, «Учение старика Маркса по-любасу всесильно, потому что оно в натуре единственно верно!»…