Вадим Агарев – Совок-17 (страница 29)

Колычев, как и обещался, ждал меня в своём кабинете. Вид у него был такой, какой бывает у нормального следователя после удачной половины рабочего дня. И такой, когда вторая половина этого дня обещает испортить впечатление о первой.

– Ну? – поднял он голову.

Я положил папку на стол.

– Похоже, что не зря съездил. И вот еще, что, Владимир Васильевич, думаю я, что заберут у вас это дело! В Москву заберут!

Приняв от меня стопку исписанных листов, товарищ Колычев взял тот, что был сверху. И быстро пробежал по нему глазами. На втором листе он снял очки. На третьем тихо выругался:

– Вот же сука!

По всему судя, у товарища Колычева это уже становилось формой положительной оценки наработанного мной материала.

– Это, само собой, никакого процессуального веса не имеет… – осторожно прокомментировал я свою добычу. – Черновик пока что. Там местами непонятная мне каша. Но на мой предвзятый взгляд опера, всё-таки похоже на правду. Надо будет всё это очень серьёзно проверять.

– Проверять, – находясь в глубокой задумчивости, повторил младший советник юстиции. – Оно ежу понятно, что проверять! Тут теперь не просто проверять, тут всю округу на уши ставить придётся! И соседей тоже.

– Только аккуратно надо бы… – не удержался я, – Если чухнут раньше времени, то нас с вами со всем говном и моими форменными ботинками сожрут!

Он посмотрел на меня поверх очков.

– От, молодец! От, спасибо тебе, Корнеев! А то бы я без тебя не догадался! Ты действительно думаешь, что я собирался завтра же на площади об этих шабашовских откровениях объявить? О том, что мы нашли серийного маньяка межобластного значения?! И попросить трудящихся сохранять спокойствие?

– Ну, тогда хорошо, что я успел вас предупредить! – с самым серьёзным видом склонил я голову.

– Ты не наглей, Корнеев! – беззлобно предостерёг меня прокурорский. – Оно еще неизвестно, как всё это повернётся! Для нас с тобой…

Колычев снова уткнулся в листы. На этот раз читал внимательно. Уже не как человек, которому принесли пренеприятнейшую сенсацию. Пренеприятнейшую для всего правоохранительного мира. А как профессионал, который уже видит перед собой огромную гору работы. Запросы, поручения, проверки, выезды в дальние еб#еня. А еще экспертизы, экспертизы, экспертизы… Перелопачивание старых дел и змеиношипящее взаимодействие с прокуратурами соседних областей. Недовольство больших иноземных начальников и неизбежный вой тех, кому теперь придётся объясняться, почему они столько лет держали в шкафах детские скелеты. Или хуже того, если они кого-то из советских граждан уже отправили на небеса за грехи нашего Витюши.

– Значит, так, – наконец подвёл итог Колычев. – Сегодня это дерьмо никуда отсюда не выходит! Вообще! Ни вашему Тютюннику, ни кому-то из моих. Поняли меня?

– Понял.

– Завтра утром пойдём к правде через область. Официально, но тихо и очень аккуратно. Строго и скупо. По фабуле. Возраст, место, способ и примерные даты. Без слова «серия» в самых первых бумагах. Не надо пугать наш курятник раньше времени.

– Согласен! – лаконично смирился я со здравым решением следака.

– А там уже без шума поднимем старые дела у соседей. Если совпадёт хоть один эпизод, тогда уже будем думать, как это всё соединять. Ну, а, если там кто-то уже осуждён…

Он не договорил. И правильно, что не договорил. Некоторые вещи боязливым товарищам-непопаданцам лучше не произносить вслух раньше времени. В отличие от меня…

– Если там кто-то уже осуждён, – закончил я за него, – Тогда мы с вами, товарищ Колычев, пребываем накануне большого шухера! Если хоть один невиновный советский гражданин уже осужден за витины шалости, будет большая неприятность. И самое обидное, что обосравшиеся коллеги в своих бедах виновным сочтут не Шабашова, а нас с вами!

– Неприятность? – Колычев усмехнулся одними губами. – Ты, Корнеев, иногда умеешь выражаться по-детски невинно. Это будет не неприятность. Это будет такой пожар, что половина начальства начнёт тушить его собственными штанами.

– Значит, сперва надо понять, есть ли что тушить.

– Вот этим и займёмся.

Он снова посмотрел на папку, потом на меня. Вид у него был уже не усталый, а настороженный. Как у человека, который только что понял, что держит в руках не удачу, а бикфордов шнур.

– Иди, Сергей, – тихо произнёс Колычев. – На сегодня хватит. Завтра с утра начнём разбираться. Только смотри, больше никому ни слова. Пока не поймём, что у нас в руках.

– Понял, Владимир Васильевич.

Я вышел из прокуратуры уже вечером. Солнце, которое утром так старательно изображало хорошую погоду, к этому времени куда-то делось. На город снова наползла обычная осенняя серость. Я сел в машину и пару минут просто сидел, не заводя двигатель.

В папке у Колычева лежали новые листы. В тюрьме сидел Шабашов, который начал расползаться по карте Поволжья. И где-то в соседних областях теперь, возможно, лежали дурно пахнущие дела. К которым ещё предстояло подступиться так, чтобы не отдавить свои собственные яйца. И раньше времени не поднять нездоровую шумиху.

Жизнь, как всегда, была устроена плохо, нелогично и с явным нарушением всех ведомственных инструкций.

Я завёл мотор и поехал домой.

К дому Паны я приехал уже в вечерних сумерках. Во дворе было тихо. Даже бабки у подъезда, обычно несущие круглосуточную службу общественного наблюдения за моральным обликом жильцов, сегодня куда-то рассосались. То ли промёрзли по причине осеннего климата, то ли у советской старости тоже бывают свои выходные и отгулы.

Я поднялся на свой этаж, открыл дверь и сразу понял, что дома меня снова ждёт не отдых. Отдых так не пахнет. Отдых пахнет борщом, чистой наволочкой и отсутствием лишних людей на кухне. А из неё доносились женские голоса. Причём не два, как следовало бы по штатному расписанию моей домашней жизни, а три.

Пана Борисовна говорила негромко и назидательно. Лиза – резче, с той своей молодой готовностью немедленно вынести приговор и тут же привести его в исполнение. А третий голос был прокурорский. Звонкий, обиженный и знакомый до нелибидного сердцебиения.

Наталья Сергеевна Копылова.

Я остановился в коридоре и несколько секунд простоял, не снимая верхней одежды. Не от страха, конечно. Чего мне бояться? Я старший лейтенант советской милиции, орденоносец, борец с преступностью и вообще человек, который сегодня дважды общался с серийным убийцей. Но, как известно, настоящий страх к человеку приходит не на допросе в СИЗО, а дома, когда из кухни звучит обличающее-женское:

– А вот он пришёл!

Это сказала Лиза. Конечно же, она! Обладающая непревзойдённым чутьём молодой суки и слухом арктической совы. Слышащей шевеление короткого хвоста лемминга. Под метровым сугробом и в километре от себя.

Сказала так, будто не я вошёл в собственную квартиру, а был доставлен милицейским конвоем к следаку на очняк. С шестью зверски изнасилованными старушками. Именно что-то этакое присутствовало в её обличительном возгласе.

Таиться дальше не было никакого смысла. Я снял куртку, повесил её на вешалку, разулся и только после этого двинулся к кухне. В дверях остановился.

Картина была достойна кисти живописца-передвижника. Несущего культуру в массы, с уклоном в семейно-бытовой кошмар. За столом сидела Пана Борисовна. Перед ней стояла чашка с чаем и блюдце с чем-то печёным. Рядом, скорбно, но с решительностью во взгляде и сложив руки на груди, расположилась Лиза. Вид у неё был такой, будто она не просто ждала меня, а уже успела мысленно выгнать из квартиры всех лишних и в ней не прописанных. Включая женщин лёгкого поведения из МВД, а так же из числа работников прокуратуры.

А напротив Паны, на кухонном табурете, сидела Наталья свет Сергеевна. Копылова.

Сидела она в казённой юбке и и в такой же форменной рубашке. Что само по себе уже настораживало. На полу рядом с ней, у табуретной ножки лежала сумочка. По лицу моей младшей подруги было видно, что плакать она сегодня вроде бы ещё не принималась. Но тревожная настороженность её глаз давала понять, что, если таковая надобность случится, то упущенное Наталья наверстает очень быстро.

– Добрый вечер, дамы! – мирно произнёс я. – Рад видеть всех вас в добром здравии и в полном составе. Особенно тех, кого не ожидал. Наконец-то вся наша дружная семья в сборе! Любимая, а ведь ты совершенно нас забыла! – укоризненно покачал я головой, глядя на Наталью. – Не заходишь совсем! Разлюбила?

– Вот же кобель какой бессовестный! Ну, ты только посмотри на него! – задохнулась от праведного возмущения юная моралистка условно урюпинского происхождения. – А, может, ты кого-то другого увидеть здесь ожидал? – вздёрнув побелевший от инсуррекции нос к потолочному плафону, возвысила голос Лиза. – Может, эту Аллу свою новую? Или ещё какую-нибудь другую свою профурсетку?

– Елизавета! – поморщившись, одёрнула её Пана. – Ты ведёшь себя сейчас, как базарная торговка! Приличной девушке это не к лицу!

– А чего я?! – в эту же самую секунду прикинулась приличной девушкой Лиза. – Я просто спрашиваю…

– Просто она спрашивает… – тяжело вздохнул я, понимая, что начало инквизиторской пытки уже положено. – И чего я, дурак, тебя тогда в детприёмник не сдал?! Или в ветеринарную лечебницу для полезных опытов?

Еще раз вздохнув, осуждая уже свою собственную недальновидность, я развернулся и пошел мыть руки.