Вадим Агарев – Совок-17 (страница 11)
Я пожал плечами и мотнул головой, показывая, что готов выполнить почти любую просьбу нашего с Антоном бригадира. Который, к тому же, оказался немного лучше, чем я до этого о нём думал.
Получив на руки необходимые бумажки, я поднялся. Антон, глядя на меня, вскочил тоже.
– Игумнов, а ты куда собрался? – недовольно бросил следак моему напарнику. – Корнеев и один справится. А ты здесь, со мной останешься, с делами мне поможешь! Тебе это только на пользу пойдёт…
Игумнов посмотрел на меня, как собака, которую чужие люди забирают у её хозяина. А я в ответ на его взгляд только пожал плечами. Давая понять, что с товарищем Колычевым по таким мелочам лучше не спорить. Что у нас ещё будет из-за чего поругаться.
Выйдя в коридор, я подошел к Шабашовой. Бабка всё так же держала в руках свою тряпочную сумку. Бережно и цепко, будто в ней лежали не ношенное бельё с мылом и нехитрой едой, а остаток смысла её пребывания на этом свете. Я сообщил ей, что сейчас мы поедем к её сыну в тюрьму. В ответ она жалко улыбнулась и мелко закивала головой. Будто бы не верила уже в такую возможность.
До СИЗО мы ехали почти молча. Город уже вступил в фазу дневной активности. Общественный транспорт и грузовики чадили, а народ толкался на остановках. А на заднем сиденье моей машины сидела маленькая серая женщина. Крепко удерживающая на коленях холщовую торбу.
Заговорила она сама, уже ближе к изолятору.
– Сергей Егорович…
– Да, Таисья Ивановна? – взглянул я в зеркало.
– Он… как там?
– Живой, – ответил я, стараясь, чтобы голос звучал умеренно бодро. – Никто его не обижает. Наверное, и завтраком его уже накормили. Вы не переживайте!
Она кивнула. И до самой тюрьмы больше не проронила ни слова.
В СИЗО нас встретили буднично. Котомку с дачкой в нашем присутствии профессионально досмотрели. Открыли круглую картонку с зубным порошком и потыкали в неё шилом. Кусок туалетного мыла разрезали пополам. И хорошо еще, что конфеты-подушечки были без фантиков. Около десятка пирожков контролёр разломил до капустной и картофельной начинки. Рубаху, трусы, носки полотенце развернули, встряхнули и прощупали. Потом нас ещё минут пять продержали перед решетчатой дверью. Пока за нами не пришел хмурый продольный. Который отвёл нас в комнату для допросов. В такую же камеру, только вместо шконок в которой торчали из бетонного пола лавка вдоль стены и стол с двумя табуретками по разные от него стороны. Всё там было унылое, давно крашеное и настолько безликое, что на этом фоне даже люди казались условно живыми.
Шабашова ввели минут через десять.
За ночь и утро, проведённые в изоляторе он веселее не стал. Наоборот. Как-то осунулся лицом и ссутулился сильнее прежнего. И во взгляде у него вместо злобы остались лишь тоска и равнодушие.
Увидев мать, Виктор сперва даже не понял, кто перед ним. Потом он дёрнулся и сразу же отвёл глаза.
Таисья Ивановна села напротив и несколько секунд просто смотрела на него.
– Ну что, Витя, – произнесла она, наконец после тягостного молчания. – Здравствуй, сынок!
Шабашов поморщился, будто бы от приступа зубной боли.
– Мам, зря ты сюда пришла… – и, не выдержав материнского, полного жалости взгляда, отвернулся к мутному от пыли окну, забранному под потолком сразу несколькими решетками. – Не надо тебе сюда больше ходить! Очень тебя прошу!
– Что ты такое говоришь, Витенька! Как же мне не ходить? – тихо удивилась она. – Ты ведь мне самый родной! Один ты у меня, нет больше никого…
Шабашов от окна повернулся к матери, но ничего ей не ответил.
Я стоял у стены сбоку и в их негромкий разговор никак не вмешивался.
Старуха положила сумку и постелив на стол газету стала выкладывать из неё содержимое. Рубаха. Полотенце. Бельё. Продукты…
– Вот. Это я тебе пирожков напекла. Как ты любишь, с капустой!
– Зачем? – буркнул он. – Я ничего не хочу. Здесь кормят…
– Ну и ладно! Сам не хочешь, товарищей угостишь! – согласилась Таисья.
Сын опять ей ничего не ответил. Только уставился в стол, не замечая на нём ни конфет, ни пирожков.
– Ты чего же это наделал, а, Витя?! – спросила она уже другим голосом. Без выраженного надрыва, но так, что он всё-таки поднял на неё глаза. – Как же так, сынок?
– Мам, замолчи, пожалуйста! – лицо Шабашова в эту минуту перестало быть безжизненной маской. Оно перекосилось. Но не от злобы, как это было вчера, а так, словно он сейчас горько заплачет.
– Я и не начинаю, Витя… – еле шевеля безжизненными губами, почти неслышно прошептала старуха, – Да и как тут начнёшь, если всё уже закончилось…
Шабашов дёрнул щекой и отвернулся.
Пауза на этот раз вышла длинная. Потом он сказал хрипло, будто сам себе:
– Я не хотел, чтоб так…
Она не приняла эту фразу, не дала сыну спрятаться за ней.
– А как хотел? – жалобная гримаса, похожая на слабую улыбку, оживила сморщенное лицо Таисьи, – Как ты хотел, Витя? Ты ведь жизнь у того ребёночка отнял! А у него тоже мать была…
Шабашов замолчал. Теперь уже надолго. Потом вдруг сказал:
– Мам, ты прости меня, пожалуйста! – впервые за всю эту встречу поднял он открытый взгляд. На единственного ему родного человека. – Прости и это… не приходи больше сюда никогда! И на суд тоже не ходи! Я очень тебя прошу! И не бойся за меня…
Вот тут она впервые за весь разговор посмотрела на него не как на своего сына, а как на постороннего человека.
– Я уже отбоялась, Витя! – безразлично улыбнулась она неожиданно мудрой улыбкой. – Чего мне теперь бояться, если самое страшное с тобой уже произошло?
Сын поднял на неё глаза и тут же снова опустил. Наверное, прозвучавшие слова матери всё же пробились через слежавшийся пласт его звериной сущности.
– Всё, хватит! – лицо его неожиданно перекосилось в плаксивой гримасе, – Чего ты тут уши греешь? – сорвался он, развернувшись от матери ко мне и выплёскивая на меня всё, что за последние сутки накопилось в его черной душе, – Ждёшь, когда я опять что-нибудь лишнее наговорю?
Я с самого начала ожидал чего-то такого, поэтому встретил вспышку шабашовского гнева спокойно. И промолчал. Вместо меня в злодея одёрнула его мать.
– Не надо, сынок! – впервые за весь разговор повысила она голос, – Сергей Егорыч человек хороший. Он добрый!
Лицо Виктора мгновенно исказилось желчной ухмылкой. Но лишь на секунду-другую. Не дольше. После чего он окончательно сник.
– Да, мам, он добрый… Ты даже представить себе не можешь, насколько он добрый! Этот Сергей Егорыч… Куда уж добрее! Добрее, чем он, уже не бывает… И прошу тебя, пожалей ты меня, Христа ради! Я тебя очень прошу, ну не приходи ты больше сюда!
Когда мы с Таисьей Ивановной вышли из проходной СИЗО, она остановилась и повернулась лицом к зданию тюрьмы. Сначала я не понял её поведения, но секундой позже до меня дошло, что она так прощается с сыном. Теперь уже навсегда. Таисья стояла не двигаясь с места. Как мне показалось, глядя не на грубую кирпичную кладку здания в нескольких шагах от себя, а куда-то вовнутрь его. Будто ей нужно было время, чтобы что-то рассмотреть в глубине этого каменного монстра. До краёв наполненного человеческой злобой, горем и страданием.
– Таисья Ивановна, вас домой отвезти? – потеребив её плечо, решился я прервать тягостное молчание.
– Если можно… – очнувшись, ответила она. – А то у меня ноги что-то…
– Конечно, можно! – неожиданно для самого себя и совсем не к месту улыбнулся я.
Обратно я вел машину медленнее, чем сюда. Остановился я напротив входа в барак. Вышел и помог бабке выбраться из машины. Сомневаясь в том, что она самостоятельно сможет дойти, довёл до подъезда. Потом взял её под руку и повёл дальше, стараясь подстроиться под её мелкий шаг. Уже на ступеньках она вдруг остановилась.
– Сынок, скажи мне правду? Хорошо?
– Слушаю вас, Таисья Ивановна!
– Скажи… это всё? Витя… он совсем пропал?
Я не знал, что ответить этой несчастной старухе. Сказать, что прямо сейчас, после того, как доведу её до дверей, я сразу же поеду добывать доказательства еще двух смертей? Которые неизбежно приведут её сына к смертному приговору? В то же время, я каким-то неведомым образом понимал, что, если попытавшись успокоить Таисью, я ей совру, она обязательно это почувствует. Не найдя лучшего решения, я промолчал и шагнул вперёд, осторожно увлекая за собой несчастную старуху.
Глава 7
Доведя её до комнаты и дождавшись, пока она, путаясь дрожащими пальцами, попадёт ключом в замочную скважину, я пошёл назад по коридору. Барак уже давно жил своей обычной дневной жизнью. Не вечерней ещё и не обеденной, когда из каждой щели тянет пережаренным луком, семейной склокой или усталой злостью. Но и этого хватало, чтобы воздух в коридоре был неприятно густым. От бедности, скученности и той коммунальной обречённости, в которой советский человек давно уже научился не только выживать. Но и вести себя так, словно всё это и есть окончательная и правильная форма человеческого существования. Обычная советская жизнь…
На улице было ещё вполне дневное рабочее время. До вечера – как коммунизма, а до обеда, правда, уже рукой подать. Я сел в машину, но тронулся не сразу. С минуту посидел, глядя сквозь лобовое стекло на барачный двор с отдельно стоящим общественным туалетом. И помойкой, по которой время от времени сновали крысы.
В голове всё ещё стоял вопрос несчастной бабки.