В. Сарафанников – Смеситель. Выбор дотошного покупателя. Уха из петуха...("Сделай сам" №1∙2003) (страница 39)

В поморской науке мореплавания по Студеному морю для обозначения различных видов льда и описания его движения существовало около ста терминов, которые составили основу современной международной (!) классификации льдов.

Новая Земля и Грумант (русское название острова Шпицберген) уже в середине XVI в. были освоены поморами, а начало этого освоения, возможно, было положено еще в XI или, по крайней мере, в XIV–XV вв.

Так что в 1596 г. Виллем Баренц был на Груманте отнюдь не первым. А на Новой Земле, по свидетельству самого мореплавателя, он видел обломки русских судов, русские могилы и даже становища.

Де Фер, летописец экспедиций Баренца, пишет о плавании 1594 г.: «Добравшись на лодке до берега… наткнулись на следы людей, которые, очевидно, заметив моряков, успели убежать… Там оказалось шесть полных мешков муки, спрятанных в земле, и куча камней у креста, а в расстоянии ружейного выстрела стоял еще другой крест с тремя деревянными домами, выстроенными по северному обычаю».

Да и освоение Сибири, оказывается, началось задолго до похода Ермака. Еще во второй половине XVI в. поморы достигли Карского моря, добрались до Обской и Тазовской губы, а на реке Таз основали легендарный город Мангазею, прозванную «златокипящей», потому что ежегодно вывозили из нее одних соболей до 100 тысяч!

А в 1639 г. Иван Москвин был уже на берегах Охотского моря, в 1644 г. Василий Поярков — в устье Амура, а в 1648 г. Семен Дежнев обогнул восточную оконечность Азии.

Коч с товарами. XVI в.

Наивно полагать, что при освоении таких огромных пространств можно было быстро и ладно обиходить новые земли. Но все же главными заботами переселенцев всегда становились новые дороги, мосты, города-крепости, и потому еще в средние века называли Русь в Европе Гардарикой — страной городов. А любое название новой местности дают люди по какой-то примете, необычной, диковинной. Вот и выходит, что для европейцев средневековья обилие у русских крупных городов, естественно, с развитой, как нынче принято говорить, инфраструктурой, торговлей, было в новинку, но и об этом поговорим в свой черед.

Один иностранный путешественник, в студеный день увидев на улице русского города множество разложенных костров, с хохотом отметил: «Ну и чудаки эти русские. Они, верно, думают, что этими кострами можно отопить… улицу!» И невдомек было чужестранцу, что костры эти не улицу призваны были обогреть, а прохожих, которые в трескучие морозы могли продвигаться по улице, как солдаты на поле боя — короткими перебежками от костра к костру.

Да, русские морозы всегда поражали воображение иностранцев. Но самые дотошные заморские гости видели в них не только смертельную стужу, но и ряд преимуществ для московитов.

Например, в 1553 г. английский мореход Климент Адамс отметил: «Между Ярославлем и Москвою находится много богатых деревень, из коих в Москву привозят такое количество жизненных припасов, что иногда поутру видишь обоз из 700 и 800 телег. Сюда доставляют земные плоды и соленые — припасы, иногда за тысячу миль, чаще на санях, потому что в некоторых местах Московии такой холод, что ничего не сеют, а если и сеют, то жатва (урожай) не созревает; туземные жители торгуют солеными припасами, мехами и кожами. Ведется торг сеном и льном, медом и воском».

А еще раньше, в 1436–1452 гг. побывал в Московии венецианский купец и дипломат Барбаро Иосафат. По его наблюдениям «изобилие хлеба и мяса в этом месте можно представить себе по тому, как продают мясо: его дают не на вес, а просто на глаз, причем не менее четырех фунтов за один маркет. На один дукат получают 70 кур, а один гусь стоит 3 маркета.

Мороз там настолько силен, что замерзает река. Зимой (на лед) свозят свиней, быков и другую скотину в виде ободранных от шкур туш. Твердые, как каменьи, их ставят на ноги, и в таком количестве, что если кто-нибудь пожелал бы купить за один день 200 туш, он вполне мог бы получить их. Если предварительно не положить их в печь, их невозможно разрубить, потому что они тверды, как мрамор.

Фруктов там нет, за исключением кое-каких яблок и волошских и лесных орехов.

Когда там намереваются ехать из одного места в другое, особенно же если предстоит длинный путь, то едут зимним временем, потому что все кругом замерзает и ехать хорошо, если бы только не стужа. И тогда с величайшей легкостью перевозят все, что требуется, на санях. Сани служат там подобно тому, как нам служат повозки, и на местном говоре называются дровни или возы».

Вторит Иосафату английский купец и дипломат Антоний Дженкинсон, посетивший Русь в 1557–1558 гг.: «Если русский имеет хоть какие-нибудь средства, он никогда не выходит из дому пешком, но зимой выезжает на санях, а летом — верхом; в санях он сидит на ковре или на шкуре белого медведя. Сани везет богато убранная лошадь с множеством лисьих и волчьих хвостом вокруг шеи; ею правит мальчик, сидящий на лошади; слуги стоят на запятках…»

По свидетельству иных иностранцев, русская стужа «оказывала» московитам и другие, так сказать «мелкие услуги». Немец Ганс Мориц Айрман отметил: «В местах, где мы зимой часто катались по льду, можно видеть потешные зрелища из-за тех голых людей, которые в сильнейший мороз прямо из бани бросаются в воду». А Павел Алеппский отметил, что в Московии «…зимой вставляют в окна, по их размеру, куски льда с реки в виде оконниц, они просвечивают лучше хрусталя…»

И все же в такой морозной стране должно было появиться некое приспособление, побеждающее холод кардинально…

Вы, конечно, помните страстный монолог из кинофильма «Калина красная», когда герой Шукшина гневно восклицает, что «есть люди, которые из всех достижений человечества облюбовали себе печь…» В сущности, столь высокопарный слог по отношению к печке может показаться смешным лишь в первую минуту, но если вдуматься, осознаешь, что ее можно назвать достижением без тени иронии. Конечно, достижение в сравнении с тем же, ныне столь модным, камином.

Камин — порождение западной цивилизации с ее холодными рыцарскими замками. В сумраке громадных зал он был единственным источником тепла, распространяя его лишь на несколько метров от себя. Потому-то в западноевропейской традиции было принято спать, укрывшись множеством пуховиков, натянув на себя теплую рубаху, носки и даже колпак…

Глинобитные, сводчатые печи были распространены на Руси уже в X–XI вв. Тогда они топились «по-черному», то есть были без трубы. Дым из них шел к потолку, а уж затем выходил через маленькие волоковые оконца или через дырку в потолке — «верхник» на улицу. Но не станем упрекать наших предков за курные (так они назывались от слова «курить») избы, ведь такие печи в них делались неспроста.

Печи в интерьере русских изб конца XIX — начала XX в.:

_{а — северорусская изба; б — западнорусская изба; в — южнорусская изба}

Конечно, требовалось определенное мастерство, чтобы топливо в печи сгорело полностью, а копоть собралась лишь вокруг «верхника» или волокового оконца. Помогала в этом осина. Ее использовали для очистки дымоходов: после топки осиновыми дровами сажа не успевала выгорать, становилась рыхлой и легко снималась метелкой.

Кроме того, дым остывал раньше, чем доходил до деревянных деталей «верхника» и не воспламенял их, да и большая часть тепла не «отапливала» улицу, а оставалась внутри помещения. Благодаря этому в курной избе было сухо. И сама она отличалась прочностью. Исследователь печного дела И. Свиязев видел причину этого в том, что стены со временем покрывались смолой, имеющей в своем составе креозот. Именно он не дает загнивать животным и растительным веществам. Получается, что дым играл даже некую санитарную, бактерицидную роль. Между прочим, даже во времена страшных эпидемий чумы и холеры только огонь и дым спасали людей от инфекции.

Кроме «санитарной» брала на себя курная печь еще и гончарную, плавильную, кузнечную роли. Специальные печи для этих целей, построенные вне жилых домов, появились позже.

А еще говорят, что в давние времена было принято брать подать (налог) с «дыма» (в этом случае «дым» — синоним трубы), а коль не поднимается он над крышей извилистой струйкой, то и спрашивать с хозяев нечего. Таким образом, экономические обстоятельства тормозили прогресс в печном деле.

Уже курную печь делали наши предки со сводом, и этот свод стал непременным элементом всех более поздних русских печей.

И все же в XII–XIV вв. стали появляться у печей трубы. В Европе XIV в. дымовые печи, то есть печи с трубой, были диковинной редкостью. А на Руси «дымницы» упоминались в Новгородской летописи 1560 г. В начале трубы делались над отверстиями в крыше, чтобы уходил дым, скапливающийся на чердаке через «верхник» в сенях. Позже «верхник» стали делать прямо над устьем печи. Устье, в свою очередь, дополнялось колпачком, который во время топки соединяли с отверстием в потолке. Такую печь именовали в XVI в. «полубелок».

В XVI–XVII вв. уже многие жили в «белых» избах. Печь «белую» от «полубелой» отличала сквозная труба для отвода дыма прямо на улицу. Такая труба, как дымница, вначале изготавливалась из дерева, изнутри обмазанного глиной, и проходила через чердак вертикально. Потом для большего сбережения тепла ее стали «заламывать», то есть делать горизонтальное «колено», которое стали называть «боровом». Из него дым выходил непосредственно в трубу. Такова дымоходная система и современных русских печей.