В. Ильин – Россия и Запад. Борьба миров. Actio popularis (страница 7)

о) на Востоке собственность конвертируется на силу (престиж), на Западе – престиж (сила) на собственность;

п) протестное поведение на Западе сфокусировано на неимущих; аналогичное поведение на Востоке – на имущих (ср. с российскими обычаями борьбы с кулаками, фермерами, крепкими хозяевами). Революции на Западе оптимизируют социальную отдачу собственности; революции на Востоке стимулируют передел собственности;

р) цивилизационный рост инициируется урбанизацией – монументальным городским строительством с обслуживающей его инфраструктурой, стоящей дорогого. На Западе ввиду индустриально инновационной ориентированности производства городская культура прогрессирует, на Востоке ввиду аграрно-реставрационной ориентированности производства городская культура деградирует.

Полагая, что продолжительность изложения прямо пропорциональна исчерпываемости авторской трактовки сюжета, перейдем к выводам. Высший смысл сказанного сводится к той мысли, что «странно было бы желать, чтобы народы в образе жизни, в привычках их, степени просвещения и промышленности различные, покорялись с равною удобностью единому образу правления» (Сперанский). Дифференцированность народов понятна. Непонятна «болезнь европейничанья».

Гниение западной цивилизации констатировали Кьеркегор, Маркс, Энгельс, Ницше, Герцен, Хомяков, Киреевский, Шевырев и еще тьма авторов. Почему же западная цивилизация не только живет, но и процветает? Это одна сторона проблемы. Другая состоит в следующем. Говоря о перспективах России, Леонтьев указывает на предпочтительность молодого старому, утверждает: «Как племя… мы гораздо ниже европейцев; но, так как и не преувеличивая (в патриотическом ослеплении) молодость нашу, все-таки надо признать, что мы хоть на один век (? – В. И.) моложе Европы, то и более бездарное (? – В. И.) и менее благородное (? – В. И.) племя может в известный период стать лучше в культурном отношении, чем более устаревшие, хотя и более одаренные племена»[39].

Взгляд Леонтьева и темен, и оспориваем. Довольно апеллировать к Герцену: «Не следует слепо верить в будущее: каждый зародыш имеет право на развитие, но не каждый развивается»[40]. Славянам, выводит Герцен, умной крепкой расе, «богато одаренной разнообразными способностями, не хватает инициативы и энергии»[41]. Есть ли преимущество молодого старому? Каким образом одним народам (Китай, Южная Корея и т. д.) удается преодолеть «свою специфику», а другим (Россия) нет? Наконец, как все это корреспондирует с морфологией истории, о которой Шпенглер, называя время жизни поколений, для каких бы существ они ни рассматривались, числовым значением почти мистического свойства и приписывая эти соотношения историческим цивилизациям, высказывается буквально так: «Каждая цивилизация… каждый взлет, каждое падение и каждая непостижимая фаза каждого из этих движений обладает определенным временным периодом, который всегда один и тот же (? – В. И.) и который всегда имеет свое символическое обозначение»[42].

Каков же в нашем случае временной период для России, какое символическое обозначение в себе он несет?

1.4. Социальное зодчество в России

«Что предсказывает Дух, то выполняет Природа, фиксируя целевоплотительно-продуктивный (относительно мира) статус творящей мысли», – говорит Гете. Конструированием из наличного бытия того, что бытие превосходит, заняты поэтический и прагматический разум, в предельности своего выражения совпадающие с искусством и политикой. И там, и там – проявление духом креативного потенциала, в опоре на полет мысли, воображение созидающего историю мира. Используя формулу Лорана, можно утверждать: история мира и есть, в конце концов, история развития способной воображать мысли.

Идеи сегодня – это действительность завтра (Т. Манн). Верно. Но в тенденции, в перспективе, в принципе. Буквальная же интерпретация платформы, в прямолинейной форме вводящая соблазн непосредственно проекты переводить в исполнение, лишена смысла. В том отношении, что неограниченное нормой справедливости право безудержно воплощать замыслы оборачивается для тела насилием, для души ложью.

Голосующий идейным нетерпением необуздан, страдальчески несамостоятелен, беспокоен, порывист. Процесс трансформации в небывалую сторону известных предметов не разряжается вспышкой субтильных иллюзий, – он отягощает реальность внесением нот фальшивых, жестов бесчестных.

Благодарность не завсегдатай истории. Между тем ясно: существование не может являться заложником хитро-уродливых переплетений, сил, начал, тщаний мысли. Величие человека – не от сана, а от нравственной высоты. Величие мира – не от отрешенности, а от жизненной силы мысли. По способности производить глубокие, опережающие идеи качества ума, вкуса искусства и политики (политической философии) сходны. Однако по умению осваиваться с жизнью и не бедствовать пути искусства и политики разнятся.

Искусство соприкасается с миром, не пребывая на гребне происходящего. Его стихия – не посягающая на судьбу, жизнь, историю, образность, недеятельностные интуиции. Отвлеченные, идеалонесущие, взыскующие сопереживания, они поражают, потрясают, завораживают выразительностью форм, воздерживаясь от забот по преображению мира. Элемент условности, иллюзорности, отстраненности от реальности здесь, таким образом, предзакладывается. Долженствовательное, преодолевающее сущее, удаляющее от него возможное, потенциальное искусство модельно воплотительно, свободно изобретательно, – тут никто не держит, никто не ждет.

Поэт! В твоей предметы воле.

Цель искусства – искусство. Оттого – «душевных наших мук не стоит мир». Следует уточнить: мир исторический, судьбический, жизненный. Душевных мук искусство удостаивает мир воображаемый, вымышленный –

Не легкий труд, о боже правый, Всю жизнь воссоздавать мечтой.

Ради этих нелегких трудов, в сущности, предпринимается самопреодоление, самопревозможение. И чем значительней, всеохватней оно, тем совершеннее гений. «Судьбы всемощнее поэт», – по причине самопреображения, самопревознесения занятый созиданием собственного воображаемого мира. Богатство, представительность последнего удостоверяют непреходящность творения. Равно как личностную удовлетворенность автора. Сверхцель деятеля искусства – достижение высокого, оправдывающего любой бунт в отношении a priori невдохновительных самых «позитивных реалий».

Ты будешь доволен собой и женой, Своей конституцией куцой, А вот у поэта – всемирный запой, И мало ему Конституций!

Широта, глубина, одухотворенность содеянного мечтой, воспарение в эмпиреи, где сам ты «высший суд», означает обретение бессмертия («бессмертен ввек пиит»), свободы, самовыражения, независимости, а с ними – счастья.

Зависеть от царя, зависеть от народа — Не все ли нам равно? Бог с ними. Никому Отчета не давать, себе лишь самому Служить и угождать… Вот счастье.

Есть божья правда, действующая в граде божьем. Есть поэтическая правда, действующая в граде романтическом. Страшно далеки они от правды, действующей в граде жизненном. Смысл первой правды – в молитве; смысл второй правды – в «едином музыки напоре» (Блок). Оба эти смысла принадлежат вечному. Смысл третьей, причастной наличному, правды – продолжать жизнь, обеспечивать достойное вершение жизни. Сказанное о конструировании мира искусством оттеняет особость миротворяших политических инициатив, – а именно: выходя за границу идеально-мечтательного, они всесторонне жизненны.

Отсюда проблема: как политике не утратить остатка календарной листвы, как руководствующейся понятиями, схемами, идеалами практически-преобразовательной (не мечтательной) деятельности наладить неущербное (когда «дряхлеют догматы») творение жизни. Не от фантазий, экзальтаций, наитий, а от «позитивных реалий».

Ответ, найденный на Западе, остается неосвоенным в России. Искусство и история, мечта и жизнь здесь удивительным манером спутались. У нас почему-то убеждены, что судьба, как поэзия, творится непосредственно в вечном. Оправданием сему служит канонический панлогизм, признание самозаконности руководствования жизни человеческим разумом.

«Между гегелевою философией и коммунизмом Франции существует самая тесная, самая законная связь», – констатирует Самарин[43]. Проникшись французским экспериментом, и у нас в философии стали искать «свое основание, свой залог самобытности и своей нравственной свободы» (Веневитинов). В философии, однако, ничего подобного не нашли, о чем, итожа поиски, прямо высказал Соловьев, подчеркивая: «Никаких действительных задатков самобытной русской философии мы указать не можем: все, что выступало в этом качестве, ограничивалось одною пустою претензией»[44].

Не найдя в философии, нашли в доморощенной, нередко выраженной в форме сна (как у Сумарокова, Радищева, Улыбышева, Чернышевского) утопии. Русская нива оказалась утопической нивой – почвой грез, мечтаний, фантазий, сновидений, – через подвижничество, рекордизм, пионерство взыскующей создания нового земного рая.

Россия – «красивое и беззаботное чадо европейского семейства», – утверждает Кейнс. Чадо красивое и беззаботное. Непреходящее влияние европейского на российский дух заключается в привитии панлогизма. Со времени подключения к просвещенческой парадигме российское сознание пропиталось идеологией «объективной рациональности» – стремлением устраивать жизнь по разуму; готовностью творить историю по идее; желанием вершить судьбу по логической принудительности. Каков итог? Возобладание в практическом и общественном порядке падкой на прожектирование «размышляющей публики», не останавливающейся ни перед чем (разум ведь нейтрален, техничен, «чист» относительно гуманитарной проблематики) в достижении «высоких» идей.