Урсула К. – Всё об Орсинии (страница 56)

– И я бы в любом случае предпочел оказаться вместе с тобой в тюрьме, чем остаться на свободе! – пылко воскликнул Изабер.

Оба вздохнули с облегчением, а Итале заметил:

– И все-таки лучше бы мы оба оказались не в тюрьме, а где-нибудь еще. Но раз уж так сложилось…

Больше они друг другу ничего не сказали, и вскоре Изабер заснул. В камере было холодно; в тот день в Ракаве впервые выпал снег – они видели это, по очереди выглядывая в свое узкое окошко под потолком. Итале, пытаясь заснуть, свернулся под тонким одеялом, потом надел пальто и только тогда наконец согрелся и уснул. Сны ему снились удивительно живые, яркие и страшные. В предыдущие восемнадцать ночей ему снились все больше открытые пространства, знакомые лица и голоса, горы на горизонте, а в эту ночь все началось с кошмара. Ему снилось, что он в камере и пытается вымыть руки, которые очень грязны, и столь же грязны стены и пол темницы, причем грязь какая-то черная, точно сажа, и маслянистая на ощупь. Однако таз для умывания почему-то наполнен кислотой – такой кислотой пользовались в типографии, где печатали его журнал, – и Форост ему говорит: «Ничего, зато она сразу все смоет». – «Но не могу же я умываться типографской кислотой!» – возражает Итале. И тут вмешивается Амадей Эстенскар и говорит с усмешкой: «А это вовсе и не кислота. Посмотри, таз-то цел! Чего ж ты боишься?» Однако над тазом поднимается легкий желтоватый дымок: это растворяется металл. Потом дымящаяся кислота начинает вытекать из таза и расползаться по столу и по рукам Итале, проедая в них бороздки, точно червь-древоточец. Однако никакой боли он не чувствует и, стоя на коленях, вглядывается в образовавшееся на месте развалившегося таза озеро, в темной воде которого еще видны куски изъеденного кислотой металла. Руки у Итале обнажены и по локоть погружены в чистую холодную зеленую воду озера, уровень которого медленно повышается. Подернутая легким туманом поверхность воды все ближе и ближе подступает к его глазам. С огромным трудом отрываясь от нее, он смотрит вверх и видит вокруг спокойные глубокие воды какого-то озера. На темной воде играют блики. На дальнем берегу озера высится черная знакомая тень: это гора Охотник. Ее вершина отражается в воде почти у самых глаз Итале. За горой не видно ничего – ни в воде, ни в воздухе; вокруг лишь бескрайний простор небес, уже бледнеющих и меркнущих после недавнего заката…

Итале проснулся, весь дрожа. На потолке камеры играл бледный отсвет – отражение только что выпавшего снега.

В тот день им сообщили, что суд рассмотрит их дело завтра, причем Изабера вызовут на заседание суда утром, а Итале – днем. Изабер сразу повеселел, а Итале на сей раз почему-то помрачнел. Если Форост знал, о чем говорит, то, по всей видимости, радоваться тут нечему, ибо чем позже начнется разбирательство, тем лучше. Впрочем, свои сомнения Итале оставил при себе и на следующее утро с улыбкой проводил Изабера, пытаясь поверить или хотя бы изобразить, что верит, будто все будет хорошо. Изабер вернулся еще до полудня.

– Меня оправдали! – закричал он еще до того, как охранник отпер дверь в камеру. – Я свободен!

Итале почувствовал прилив ошеломляющей радости, облегчения, надежды; он со слезами на глазах обнял Изабера и все спрашивал:

– Так ты теперь свободен? Свободен, да?

– Мне велено сегодня же вечером уехать из Ракавы, а в среду к полудню пересечь границу провинции Полана. Идиоты! Неужели они думают, что я только и мечтаю, что тут остаться? – И он разразился громким, нервным и тем не менее победоносным хохотом.

Итале, тоже радостно смеясь, снова обнял его.

– Слава богу! Я уж, в общем-то, и не надеялся… – пробормотал он. – Но зачем ты сюда-то вернулся?

– Я попросил, чтобы мне позволили подождать, пока не рассмотрят твое дело. И ты знаешь, они сразу согласились! Они оказались совсем не такими мерзавцами, как я думал… Хочешь, я расскажу, как там все было? – И он принялся рассказывать – чересчур эмоционально и не слишком складно, – и вспыхнувшая было надежда в душе Итале начала угасать.

– Защита, представитель которой с нами даже ни разу не поговорил, – вещал Изабер, – это, конечно, чистейший фарс! И вообще весь этот судебный процесс…

– Что ты удивляешься? Таково имперское правосудие, – попытался несколько унять его возбуждение Итале. – Так что все-таки сказал адвокат, Агостин? Он хоть что-нибудь сказал?

– О да! Он говорил, как я молод и неопытен, и вообще нес всякую чушь… Но ничего существенного я не услышал.

Юноша вдруг смутился, и Итале понял, что тот пытается что-то скрыть, возможно заявление адвоката о том, что его, Изабера, ввели в заблуждение старшие. Изабер сразу понял, что Итале заметил его оплошность, и обоим стало неловко: казалось, они больше уже не доверяют друг другу, а всего лишь притворяются. Но главное, думал Итале, все же то, что Изабера отпускают на свободу. В принципе, это судебное разбирательство – пустая формальность; какая разница, что там сказал или не сказал адвокат!

Когда явился уже знакомый им шваб, чтобы отвести в зал суда Итале, Изабер попросил разрешения проводить друга. Охранник милостиво согласился, однако войти в зал суда Изаберу все же не позволили; друзья даже не успели обменяться рукопожатиями – так торопил Итале второй охранник.

В зале суда к Итале подошел высокий мужчина с печальными глазами – казенный адвокат. Их беседа заняла не более пяти минут.

– Видите ли, все дело упирается в написанные вами статьи. Вы подтвердите, что это именно вы их написали?

– Там же стоит моя подпись. Разумеется, это я их написал!

– Так, хорошо. Кроме того, вы выступали на собрании рабочих – седьмого числа, а двадцатого – еще на одном собрании.

– И это правда.

– Вот как? Ну хорошо. В таком случае мы признаем и эти факты и сдадимся на милость судей. Итак, вы обвиняетесь в…

– Я знаю, какое обвинение мне предъявлено. А чего я могу ожидать от милостивых судей?

– Не просите слова, – сказал вдруг адвокат, потупившись и вроде бы изучая разложенные на столе документы; при этом он почесывал плохо выбритую щеку, чтобы издали невозможно было уловить движение его губ. – Поверьте мне, господин Сорде! Главное – не пытайтесь защищать себя.

Итале понимал, что адвокат прав.

Обвинение и защита выступали в целом не более четверти часа, и все это время трое судей непрерывно совещались друг с другом. Когда прокурор и адвокат закончили чтение, сидевший слева судья что-то спросил у судебного писаря, взял у него какой-то листок и громко прочел:

– Согласно показаниям свидетелей и признанию самого обвиняемого, а также следуя рекомендации начальника Государственного полицейского управления города Красноя, в соответствии со статьей пятнадцатой закона от восемнадцатого июня тысяча восемьсот девятнадцатого года, суд объявляет подсудимого Итале Сорде виновным в организации и осуществлении противозаконных действий, ведущих к нарушению общественного порядка и создающих угрозу общественной безопасности, и приговаривает его к пяти годам тюремного заключения без участия в принудительных работах. Приговор должен быть приведен в исполнение незамедлительно.

Судья положил текст приговора на стол и снова что-то сказал писарю. Итале напряженно ждал, что судья прибавит что-то еще, но адвокат, сидевший с ним рядом, что-то пробормотал себе под нос и, глядя на Итале, покачал головой. Послышался скрип стульев. Судьи дружно встали и покинули зал; двое из них были по-прежнему поглощены беседой друг с другом. Вновь появились те же охранники, что привели Итале сюда. Двигались они как-то неестественно резко и напоминали деревянные фигурки, что появляются в настенных часах вместе с боем.

– Идемте же, господин Сорде! – услышал Итале голос одного из них, и только тут до него дошло, что охранник, должно быть, давно уже повторяет эти слова.

Итале встал и поискал глазами адвоката, надеясь, что тот все же объяснит ему, что происходит, но адвокат уже ушел. В зале вообще никого не осталось, кроме судебного писаря, который по-прежнему что-то писал за длинным судейским столом.

– Да идемте же наконец! – в очередной раз сказал охранник, начиная сердиться, и Итале двинулся к двери в сопровождении двух охранников.

Пройдя по коридору, они вышли на заснеженный двор. Впервые за три недели Итале смог вдохнуть свежий морозный воздух, и у него перехватило дыхание от ледяного восточного ветра, из глаз брызнули слезы. Он растерянно огляделся. Двор был со всех сторон окружен черными стенами, соединенными между собой железной решеткой.

– Прошу вас, позвольте мне попрощаться с Изабером, – вежливо обратился Итале к охраннику, и собственный голос показался ему тихим и тонким, как у ребенка.

– А это еще кто?

– Изабер, мой друг… Его дело слушалось сегодня утром…

– Не положено. Эй, Томаш, куда его девать-то?

– У Ганея спроси, – откликнулся охранник, стоявший сзади.

– Так ведь у него специальное предписание, – с сомнением в голосе проговорил первый охранник.

– Ну да, вот ты и спроси у Ганея. Эй, здесь осторожней!

Итале обернулся было и тут же поскользнулся на льду. Охранник грубо схватил его за плечо, и от этого он сразу потерял равновесие и упал прямо на обледеневшие камни тюремного двора. Он с трудом поднялся на четвереньки, потом выпрямился, и охранники быстро повели его в башню Сен-Лазар. Он шел точно слепой – откинув голову назад и держась очень прямо. В голове гудело, во рту чувствовался привкус крови.