Урсула К. – Всё об Орсинии (страница 58)
– Ах, моя дорогая, мы же замерзнем до смерти! Закрой, пожалуйста, скорее окно! И надень перчатки! – вскричала Бетта Берачой, специально приехавшая за ней в Айзнар и желавшая непременно доставить свою кузину домой в целости и сохранности, поскольку граф Орлант за неделю до этого свалился с тяжелым бронхитом и не смог сам поехать за дочерью.
Они собирались вместе встретить Рождество у супругов Белейнин, однако судьба распорядилась иначе. Впрочем, кузина Бетта с радостью согласилась поехать вместо него. Только подумайте, твердила она, неужели бедная девочка должна ехать в карете одна, как горошина в тыкве? Конечно, старому Годину можно доверять, но все же… Так что кузина Бетта расстроилась, когда Пьера снова открыла окошко и прошептала:
– А в Айзнаре снег никогда не идет…
– Ну что ты, конечно идет! Я просто уверена! Наверное, он просто очень быстро тает из-за тамошнего Горячего фонтана. Странно, что это он так сильно вдруг повалил. И до чего ж густой! Господи, а вдруг нас завалит снегом на перевале, вдали от человеческого жилья? Там ведь поблизости ни души!
Глаза у кузины Бетты сверкали. Порой столичные любовные романы, куда более увлекательные, чем «Новая Элоиза», попадали даже в Партачейку, и кузина Бетта их читала, так что, хотя перспектива быть погребенными под снегом на горной была реальной и малоприятной, выражение «вдали от человеческого жилья» звучало совсем как в романе и щекотало ей нервы.
– На перевале обычно очень сильный ветер, – спокойно возразила разумная Пьера. – Так что дорогу к Партачейке не завалит.
Кузина Бетта уже успела понять, что в монастырской школе Пьера сделалась особой независимой и решительной; она всегда была спокойной и, без сомнения, любовных романов не читала.
Лошадям снег беспокойства почти не причинял. Он таял, едва успев коснуться земли, падая в тишине и безветрии. Но когда они после полудня добрались наконец до Партачейки, оказалось, что там снег лежит толстым слоем и на земле, и на крышах, и в оконных проемах; островерхие крыши домов и шпили соборов казались облитыми сахарной глазурью.
– Ой, ты только посмотри! – вскричала Пьера, утратив всякую сдержанность. – Как красиво! А крыши какие замечательные и все в снегу!.. – И тут же умолкла.
Зрелище действительно было пронзительно прекрасным: золотистым светом светились окна, и городок, раскинувшийся на склоне огромной горы, казался волшебным под пеленой падающего снега, в ранних сгущавшихся сумерках. Этот странный зимний день, этот снегопад, эти огни – все это произвело на Пьеру настолько сильное впечатление, что остальной путь от Партачейки до озера она молчала, испытывая горячую благодарность к продолжавшему падать снегу и ночной тьме, что скрывала от нее сейчас родные места – сады, поля, горы и озеро Малафрена. Сейчас ей и не хотелось их видеть. Сейчас они казались ей чужими. Даже когда карета вкатилась на выложенный каменными плитами задний двор ее родного дома, даже когда она увидела отца, закутанного, точно в кокон, и совершенно засыпанного снегом, который протягивал руки ей навстречу, она все еще твердила себе: «Зачем я вернулась домой? Господи, и зачем я только сюда приехала!» В следующий миг отец обнял ее, прижал к своей огромной шубе, и она почувствовала ухом снег на его плече.
– Как твое здоровье, папа? Ты уже поправился?
– Да, конечно! – заверил ее граф Орлант; голос у него был хриплый, по все еще красивому лицу текли слезы.
Болел он в ту зиму очень тяжело, а ведь ему уже исполнилось шестьдесят два, и мысль, что он может умереть, ему в голову приходила. Смерть не особо его пугала, но он боялся никогда больше не увидеть Пьеру.
– Ну, ну, ну! Чего это мы вдруг так разволновались? – приговаривал он, крепко прижимая дочь к себе.
Вскоре их окружили остальные встречающие: Элеонора, Лаура, старая кухарка Мария, мисс Элизабет, которая по-прежнему жила в Вальторсе, старый Дживан и остальные, радостно шумя, потащили Пьеру в дом, навстречу свету, теплу и милым домашним запахам. Один лишь Гвиде Сорде не выскочил во двор и ко всей этой суматохе отнесся прохладно:
– Ну что ж, контесина, всего три месяца вас не было, а как возросла ваша цена!
Это была чистая правда: с прошлого лета, когда она в предпоследний раз приезжала домой, прошло всего три месяца; этот же ее приезд был последним, и Гвиде понимал это не хуже остальных. Однако он один упорно обращался к ней отныне на «вы». Всем было хорошо известно, что она теперь невеста и практически уже не принадлежит им, что и они постепенно отдаляются от нее, что это, возможно, последний раз, когда они видят прежнюю Пьеру Вальторскар. Вечером, уже в постели, Пьера все продолжала думать об этом, и мысли ее были столь же безрадостны, сколь радостным было чисто физическое ощущение дома и удобной привычной постели. А ведь все это в последний раз, тоскливо думала она. Итале, конечно же, был прав: вернуться назад невозможно! Нельзя совсем вернуться домой после столь долгого отсутствия. Пьера посмотрела на книжную полку, где стояла та книга, которую ей подарил Итале. «Vita Nova», «Новая жизнь». Золотые буквы на корешке уютно поблескивали в свете очага. Не нужна ей никакая «новая жизнь»! Ей нужна старая!
Следующим вечером, в сочельник, все обитатели Вальторсы, за исключением тетушки, вместе с семействами Сорде, Сорентай и еще кое-кого из соседей отправились в Партячейку к полуночной мессе. Весь день опять шел снег, но после заката небо совершенно очистилось от туч. Фонари на крышах карет отбрасывали желтые круги, в звездном свете покрытые снежной пеленой лес и склоны гор слабо светились. Церковь в Партачейке была битком набита прихожанами, как и всегда на Рождество; мальчики из церковного хора пели пронзительными высокими голосами, плакали в толпе младенцы, протяжно, точно лошади, вздыхали старики, вытягивая морщинистые шеи, торчавшие из воротников белых праздничных рубах; старушки из тех, что каждый день ходят к мессе, бормотали молитвы, на несколько слов опережая священника; в жарком свете свечей распятие сияло над алтарем, точно расплавленное золото; время от времени сквозь запахи людской толпы прорывался чистый сухой аромат сосновых ветвей, которыми было убрано помещение церкви, а порой в открывшуюся дверь залетал ледяной сквозняк, тайком пробиравшийся по каменному полу и холодивший ноги. После окончания службы людям понадобилось по крайней мере полчаса, чтобы освободить церковь, но и выйдя оттуда, почти каждый останавливался где-то поблизости, поджидая родных и знакомых. В этой толпе сновали отставшие от родителей дети, застревали повозки, снежная пыль сверкала в лучах каретных и уличных фонарей. Пока старшие члены их семей здоровались со знакомыми и поджидали тех, с кем приехали сюда, Пьера и Лаура вместе с молодыми Сорентаями распевали старинный рождественский гимн:
Александр Сорентай пел так увлеченно, что его невеста Мария, дочь адвоката Ксенея, даже воскликнула протяжно:
– Ох, Са-андре! Пожалуйста, не так гро-омко!
И все вокруг засмеялись.
И по пути домой в битком набитой карете Вальторскаров – там уместились граф Орлант, Гвиде, Элеонора, кузина Бетта, Эмануэль, Пернета, управляющий Гаври, Пьера и Лаура – девушки с таким энтузиазмом распевали рождественские песни, что даже сам Гвиде Сорде поддержал их своим мощным баритоном. Элеонора, плотно притиснутая к мужу остальными пассажирами, заглянула ему в лицо и сказала удивленно:
– Гвиде, что это с тобой? Я уже лет двадцать не слышала, чтобы ты пел!
– А я слышала! – заявила Лаура. – Когда папа бреется, он часто поет, да только всегда останавливается на середине.
– Ну так давайте не будем останавливаться на середине! Подхватывайте! – предложил Гвиде, и все дружно подхватили песню.
Граф Орлант, временно потерявший голос из-за болезни, петь не мог, зато старательно и звонко выстукивал ритм, барабаня по стеклу. Наконец все высыпались из кареты у дома Сорде, где их ждали праздничный ужин и рождественский пирог – он был в форме полена и перевит плющом. Граф Орлант тут же принялся рассказывать истории о священных деревьях, о сторожевых камнях и друидах. Спать никто не ложился часов до пяти утра, а в одиннадцать самые мужественные отправились к заутрене в церковь Святого Антония на берегу озера. Сосны над церковью, усыпанные каплями растаявшего снега, сверкали в лучах яркого солнца. С северной стороны каждого надгробия белел снег, хотя на самих надгробьях его уже не осталось. Проповедь священника наполовину заглушал могучий ветер, завывавший на лесистых склонах горы Сан-Лоренц. После службы Пьера и Лаура прогуливались в церковном дворе, поджидая Элеонору, и невольно разошлись в разные стороны, потому что Пьера все время переходила от одной могилы к другой, читая надписи. Все надгробия здесь были уже очень стары; на этом кладбище давно уже не хоронили. Многие могилки были совсем маленькие, безымянные; здесь лежали дети, умершие лет сто назад. А все имена были знакомые. Итале Сорде, 1734–1810.