Урсула К. – Всё об Орсинии (страница 51)
– До сих пор совершенно не представляла. Только сейчас, с тех пор, как жду ребенка, стала немного представлять. Я вижу вещи… словно ребенок во сне… Летний вечер, и мы с малышом стоим вон там, под осокорем, и ждем – видимо, когда Ладис приедет домой верхом… И это такой прелестный летний вечер, но немного печальный… потому что дует ветер… – Дживана улыбнулась. – И потому что я уже стала гораздо старше.
– А я в твоих снах тоже приезжаю верхом вместе с Ладисом?
– Тебе виднее.
Они давно забыли о гостях; Дживана говорила совершенно свободно, ничуть не заботясь об условностях и приличиях. Голос Амадея звучал резко и одновременно умоляюще:
– Но я же не могу увидеть твое будущее! Я и своего-то не вижу. Я ничего не вижу впереди. Будущее невозможно увидеть собственными глазами. Ты правильно сказала: это твой малыш, которого ты носишь во чреве, дает тебе возможность видеть истину, видеть будущее, ибо он сам и есть твое будущее, а я… я потерял свой путь… я его больше не вижу.
– Ты всегда так много работал! Ты просто устал, измотался, ты же сам говорил об этом. Просто нужно немного отдохнуть, подождать… Это как зимой, когда все отдыхает и ждет весны. – Она говорила убежденно, искренне, страстно желая внушить ему эту мысль.
Оттепель началась рано, да и снег не выпадал с конца января. В феврале, когда почта впервые с Рождества добралась до Колейи, Амадей получил первые письма: два от Карантая – одно было датировано началом декабря, и в нем Карантай спрашивал, нет ли у Амадея вестей от Итале, а второй конверт оказался пуст, и печать была сломана. Кроме того, пришла посылка из издательского дома «Рочой» – экземпляры нового романа «Дживан Фоген». Амадей подарил одну книжку брату, сказав: «Прочитаешь следующей зимой!» – потому что Ладислас был по уши занят: у овец начался окот, и он по двадцать часов в сутки пропадал в овчарнях, а иногда и по два-три дня подряд домой не показывался.
– Нет, где-нибудь через недельку непременно прочитаю, – серьезно ответил Ладислас. – Но лучше подари свою книжку Дживане. Ей будет приятно.
– Хорошо. А ты куда сейчас?
– На южные выгоны.
– Я с тобой.
– Ладно, догоняй. – И Ладислас, махнув на прощанье рукой, толкнул в бока свою невысокую ладную лошадку и уехал.
Амадей нашел Дживану в саду, с западной стороны дома. День был холодный, дул не очень сильный, но какой-то пронзительный ветер; в воздухе еще висела легкая дымка, оставшаяся после недавних дождей, солнце так и сверкало в огромных лужах на черной, еще не просохшей земле. Дживана сидела на корточках возле какой-то клумбы; в беспокойном солнечном свете и на ветру она показалась Амадею особенно хрупкой и уязвимой.
– Мои крокусы проросли! – гордо сообщила она. – Вон, уже целых два, видишь?
– А у меня книга вышла – видишь?
Она взяла книгу, прочитала название, полистала ее, но явно не знала, что ему сказать. Он показал ей форзац, где отвратительным пером и грязными чернилами еще на почте в Колейе написал: «Дживане и Ладисласу от любящего брата Амадея». Она прочитала надпись, задумалась, что сказать, затем, пересилив стеснительность, улыбнулась и произнесла:
– Прочитай мне что-нибудь отсюда! Пожалуйста! – И села на садовую скамейку, поставив ноги на мощеную дорожку, потому что под скамейкой было сыро.
– Прямо сейчас?
– Сейчас, – сказала она, и в голосе ее послышались повелительные нотки.
Стоя перед ней в слепящем солнечном свете, Амадей открыл книгу и прочитал вслух первую страницу; потом помолчал и закрыл книгу.
– Словно написано много лет назад, и не мной, а кем-то другим…
– Читай дальше, – потребовала Дживана.
– Не могу.
– А чем кончается?
– Зачем заглядывать в конец, пока не прочла всю книгу?
– Я всегда сперва смотрю в конец!
Он быстро глянул на нее, уютно устроившуюся на скамейке, открыл последнюю страницу и прочитал своим ломким голосом:
– «Дживан не отвечал по меньшей мере несколько минут. Он молча стоял, опершись о перила моста, и просто смотрел на реку, что быстро бежала под ними, пенистая, вздувшаяся от весеннего паводка, с мутной желтоватой водой. Наконец он поднял голову и сказал: „Если жизнь – это нечто большее, чем краткое изгнание из краев по ту сторону Смерти…“»
Амадей снова умолк. Закрыл книгу и решительно положил ее на скамью рядом с Дживаной. Она беспомощно на него посмотрела. Дул ветер, солнце сияло в небе, обесцвечивая нависавший над домом бледный холм.
– Это очень мрачная книга, – сказал Амадей, глядя Дживане прямо в глаза.
– Амадей, ты возвращаешься в Красной, верно?
Он мотнул головой.
– Но здесь же тебе совершенно нечего…
– Мое царство – здесь. И так было всегда. – Сунув руки в карманы, он резко повернулся и быстро пошел к воротам, но у ворот снова обернулся, словно желая что-то еще сказать ей, улыбнулся мимолетной виноватой улыбкой, пожал плечами и пошел прочь.
Дживана вскоре тоже ушла в дом; ей стало холодно на этом ветру, она чувствовала себя усталой и подавленной. Она прилегла у себя в комнате, скрючившись в какой-то неудобной позе, и сквозь наплывавшую дрему слышала голос Амадея во дворе, топот лошадиных копыт, потом по крыше и по окнам застучал дождь, и она крепко уснула.
– Может быть, он поехал в лес на охоту? – предположила Дживана поздним вечером, поскольку Амадей так и не вернулся.
Ладислас, поглощенный долгожданным и слишком поздним ужином, кивнул и продолжал есть. Наконец он отложил нож и вилку.
– Уже два часа, как стемнело, – сказал он и встал. – Может, у него с лошадью что случилось.
Дживана только посмотрела на измученного мужа, но ничего не сказала.
Из лесу Ладислас вернулся уже после полуночи.
– Жиль поедет с фонарем до Колейи, – устало сказал он, и Дживана помогла ему стащить промокшие грязные сапоги. Разувшись, Ладислас устроился в кресле у самого огня и почти сразу уснул, так и не добравшись до постели. Страдая от бессонницы, связанной с ее беременностью, Дживана долго еще сидела рядом с мужем, подбрасывая в камин дрова; старый дворецкий принес несколько пледов и помог ей устроить Ладисласа поудобнее. Он проспал до зари, потом резко проснулся. Дживана спала, свернувшись в соседнем кресле. В камине еще горел огонь. Ладислас, неслышно ступая, поднялся в комнату брата, убедился, что там никого нет, надел сапоги и вышел на крыльцо, навстречу белому ледяному рассвету. Из-за вершины холма, нависшего над домом, уже показался золотой краешек солнца; конюшни, двор, дом, деревья – все казалось мертвенно-бледным и каким-то застывшим в холодном утреннем свете. Ладислас поднял воротник, застегнулся и пошел на конюшню. Мальчишка-конюх спустился с сеновала ему навстречу.
– А где та уздечка, что я в Ракаве купил? – спросил у него Ладислас хриплым со сна и от холода голосом. – Ее что, дом Амадей взял?
– Да. Для кобылы.
– Ладно. Я съезжу в сторону Фонте по старой дороге, посмотрю. А ты скажи там, в доме.
Он вывел из конюшни свою небольшую вороную лошадку и двинулся через заиндевелый лесок вверх по склону горы; теперь восточные бока окрестных холмов были освещены уже полностью, и башня Радико золотилась в лучах солнца, бивших прямо из-за нее. Преодолев последний подъем и выехав на равнину перед крепостью, Ладислас увидел кобылу Амадея, которая стояла примерно на половине расстояния до башни. Он подъехал ближе, и кобыла испуганно шарахнулась в сторону; поводья ее волочились по земле. Сделав несколько шагов, она наступила на поводья и остановилась, вопросительно повернув темную голову в сторону Ладисласа, нервно прядая ушами и искоса наблюдая за ним. Он не стал ее ловить и проехал вверх по склону, прямо через разрушенную стену замка, потом спешился и поднялся по аппарели на второй этаж башни. Амадей был там. Он выстрелил себе в грудь, приставив охотничье ружье к сердцу, и теперь лежал навзничь, раскинув руки и чуть повернув голову набок. Его пальто было насквозь мокрым от дождя; волосы казались черными. Ладислас коснулся его руки, перепачканной землей; она была холодна, как земля, как дождь. Ветер по-прежнему дул среди холмов, над которыми высилась башня Радико, как и вчера, как и всегда прежде. Глаза Амадея были открыты; казалось, он смотрит куда-то на запад поверх разрушенной стены и холмов – куда-то в небо, где рассвет для него так и не наступил, а ночь все продолжалась.
Часть V
Тюрьмы
I
«В Ракаве, за стеной ее высокой…» Мелодия этой песенки все время звучала у Итале в ушах, пока он ехал из Эстена по тряским поланским дорогам, сидя рядом с кучером, со всех сторон обдуваемый ветрами, вечно гулявшими среди холмов, полускрытых пеленой тумана и осеннего моросящего дождя и низко нависшими тучами. Сквозь дождь он впервые и увидел ту высокую стену. Когда подъезжаешь к Ракаве с севера, с равнин, то еще издали видишь, как огромное плоское пространство точно вспухает гигантским округлым холмом высотой метров триста и с такими пологими склонами, что охватить взглядом эту гигантскую опухоль целиком практически невозможно, и лишь у широко раскинувшейся линии горизонта замечаешь наконец нечто похожее на рассыпавшуюся нитку жемчуга, и это нечто, когда подойдешь ближе, превращается постепенно в очертания прекрасного города, окруженного высокой стеной и построенного из белого и рыжеватого песчаника, с высокими башнями и мощными укреплениями. Однако если подъехать к Ракаве с юга, через верхний перевал, как это сделал Итале, то город, раскинувшийся внизу, виден как на ладони. В тот дождливый октябрьский день Ракава показалась Итале какой-то грязноватой. Дома расползлись далеко за пределы крепостных стен, башни толпились, как сгорбленные старухи, в лабиринте и суете улиц и казались куда менее значительными, чем массивные здания текстильных фабрик в северной части города. Когда-то Ракава славилась как жемчужина Восточной провинции и ее надежная защитница –