Урсула К. – Всё об Орсинии (страница 53)

Итале хорошо знал, как живут крестьяне в Валь-Малафрене; у них в домах всегда было тесно, темно и душно. Угол напротив очага обычно отгораживали для животных, и там, у всего семейства на виду, размещалась корова, а то еще и парочка свиней или коз. Огромное супружеское ложе стояло рядом с этим закутком; мебель – комод, стол, стулья – была неуклюжей, прочной, сделанной из дуба. В домах пахло сеном, навозом, не очень чистой постелью, луком и дымом. Если у хозяйки имелась оловянная, медная или просто расписная глиняная посуда, то ее, как украшение, выставляли на полку, висевшую над столом. Хозяева этих домов не очень-то любили приглашать к себе посторонних, и гости там бывали не чаще, чем в барсучьей или лисьей норе. Чаще всего случайный гость оставался стоять на пороге, разговаривая с хозяйкой или хозяином, а многочисленные ребятишки пялились на него из глубины полутемной комнатенки. В таких местах, как Валь-Малафрена, люди всегда жили за счет земледелия и главное свое внимание уделяли земле. Так что и дома богатых людей, даже аристократов, например Вальторскаров или Сорде, были, в сущности, устроены примерно так же, как крестьянские, только посветлее и попросторнее, ну и скот оттуда был, разумеется, убран. А вот дом Фабра в двойном ряду таких же домов был чем-то другим: хижиной рабов. «Компания очень даже заботится о нас…»

Итале видел, как субботними вечерами эти люди собираются группками на улицах, мужчины и женщины, темноволосые, энергичные, совсем не такие, как когда в одиночестве бредут на фабрику или с фабрики. Он прислушивался к тому, о чем они говорят между собой на своем мягком, чуточку гнусавом диалекте: всегда только о работе и о политике. Он понимал, что они знают больше, чем простые крестьяне, да и хотят большего, надеются на большее. Он чувствовал их внутреннюю силу, их жажду справедливости, которая так долго нарушалась, но ему все время хотелось отгородиться от них, отгородиться от их бессилия, от их стремления к насилию, от их примитивной жизни, от их умных, но таких примитивных, рабских мыслей и от тех, кто служил выразителем этих мыслей, – от таких, как Фабр. Но поступить так Итале не имел права. Он тоже был одним из них. Они могли договориться, могли научиться понимать друг друга. А вот одним из тех крестьян он почувствовать себя никогда бы не сумел и не смог бы представить себя на их месте: слишком велики были различия между ними – в жизненном опыте, в уровне знаний о мире, в общественных привилегиях, наконец. И ничто не могло пока что устранить эти различия, ничто не могло перекинуть мостик над пропастью, даже личная привязанность и любовь. Но здесь, в Ракаве, среди тех людей, которые понимали, ради чего трудится он, Итале Сорде, в его душе впервые зародились сомнения в собственном предназначении и конечной цели своих усилий. Если таков путь прогресса, то хочет ли он, чтобы такое будущее наступило? Да и хочет ли этого кто-либо еще, кроме самых богатых и могущественных людей, хозяев этих заводов и фабрик?

В Красное толпа на улицах собиралась легко, но так же легко и таяла; люди, утратив интерес, расходились быстро. Здесь же уличная толпа всегда как бы имела некий центр притяжения, и это был отнюдь не один-единственный, конкретный человек. Причем настроение этой толпы всегда было сложным, беспокойным, а временами и гневным. В Красное не часто можно было услышать выступление уличного оратора, если не считать спонтанных споров или потасовок, то и дело возникавших на перекрестках Речного квартала. В Ракаве же, казалось, на любой улице можно было наткнуться на какое-нибудь собрание, хотя подобные собрания были строго запрещены губернатором Поланы. Любой человек, участвовавший в них, а тем более выступавший с речами, подлежал аресту, однако это никого не пугало. Люди по-прежнему собирались в группы, ораторствовали, устраивали дискуссии и митинги – в общем, жили активной жизнью, исполненной беспокойства и презрения к опасности. В них, казалось, можно было найти все то, о чем Итале еще студентом грезил в Соларии, и прежде всего чувство справедливости и мятежный дух. Но что потом? Восстание? Ведущее к какой цели? Происходящее в каких рамках?

Однажды ночью, во время беседы с Изабером, кое-что из сомнений Итале все же прорвалось наружу.

– Хотелось бы все же понять: для кого конкретно мы работаем? Для кого прокладываем дорогу? – вопрошал он. – Для короля, старого герцога Матиаса? Значит, мы реставрируем конституционную монархию… Что ж, это хотя и несколько скучновато, но все же, возможно, лучший вариант из худших. Во всяком случае, это, безусловно, лучше, чем действовать на руку императору Францу и Меттерниху вооруженным восстанием, которое они раздавят, а затем используют как предлог, чтобы заодно окончательно придушить нашу национальную независимость. Лучше, чем помогать братьям Ферман, разъясняя беднякам, как они могут улучшить свою жизнь и распрямить вечно согнутую спину – если при этом поднимут на своих плечах и братьев Ферман.

Изабер слушал его затаив дыхание и смотрел испуганно: никогда еще старший друг не говорил с такой горькой откровенностью.

– Но по мере того, как люди станут более образованными… – заикаясь, начал он.

– Образованными! – презрительно воскликнул Итале, но потом, посмотрев на хрупкого Изабера, исполненного революционного энтузиазма, и вспомнив, что сам же его и воспитал, а потому и несет за него ответственность, дал задний ход. – Ладно, забудь, что я тебе говорил, Агостин. У меня сегодня просто дурное настроение. Этот город действует мне на нервы.

Итале вернулся к своим статьям, а Изабер все никак не мог успокоиться: он то бесцельно бродил по квартире – друзья сняли двухкомнатную квартиру, поскольку это было дешевле, чем жить в гостинице, – то ворошил угли в очаге, то перекладывал бумаги на столе. Итале понимал, что парнишку нужно как-то подбодрить, однако не находил нужных слов, и его мучила совесть. Изабер по природе своей был ведомым, а он, Итале, всегда выполнял роль вожака, всегда шел впереди, ведя остальных все дальше и дальше, к свету… Вожак! Перерос ли он желание вести за собой или просто больше с этим не справляется? Трудно поддерживать пламя единственной свечи в глубине переменчивой, уязвимой души, под равнодушными ветрами, трудно стоять одному и знать твердо, где стоишь, а уж тем более – куда идешь.

На следующий вечер у Итале была запланирована встреча с объединением шелкоткачей. Это была довольно мощная организация, несмотря на полный запрет трудовых союзов. Ее представители хотели услышать отчет о заседании ассамблеи в Красное; Итале не мог им отказать. Поскольку его журналу не дали опубликовать новости, он должен был пересказывать их при любой возможности. Собственно, отчасти для этого он и приехал в Ракаву. Изабер на встречу не пошел. Итале выступил неплохо, потом еще час отвечал на вопросы. Для него это было испытанием, ибо он не обладал неиссякаемым политическим красноречием и задумывался перед ответом, так что все получалось довольно медленно, и аудитория постепенно теряла терпение. Чувствуя накалившуюся атмосферу, Итале стал отвечать еще медленнее, еще осторожнее. Он слышал свой голос – сухие неуверенные интонации, – и щеки у него горели от стыда за себя и от злости на этих людей, которые так терпеливо сидели в поношенной одежде с умными усталыми лицами и нетерпеливыми, дерзкими, разрушительными мыслями.

– А чего ж ассамблея насчет Управления цензуры молчит? Чего не поставит вопрос перед властями? – вопросил худой рабочий.

Итале, точно сдаваясь, поднял руки и рассмеялся. Его терпению пришел конец.

– А почему ассамблее не поставить под вопрос власть австрийского императора? Или Света и Тьмы? Да что она вообще может? Если ассамблея хоть раз впрямую усомнится в законности нынешнего правительства, то правительство ее распустит. Станете ли вы ее защищать? Вы хотите вооруженного восстания? Именно этого вы сейчас просите. А вы готовы? У нас нет ни оружия, ни союзников… Допустим, мы взбунтуемся и даже одержим победу, а что потом? Что дальше? Вы знаете, что вам не нравится. Мне тоже это не нравится, но что именно вам нравится? Если не станет цензуры, что вы будете говорить?

Итале чувствовал, что наконец обрел способность нормально выражать свои мысли и тут же настроил собравшихся против себя. Впрочем, он понимал, что это неизбежно. Они и должны были наброситься на него – во-первых, потому, что он чужак, во-вторых, потому, что принадлежит к среднему классу, – и все же они требовали, чтобы он дал им хоть какую-то надежду! Чувствуя, что обнадежить их значит солгать, а отнять у них надежду будет предательством, он отвечал на вопросы, отбивал атаки с дерзким вызывающим видом, скрывая душевную боль.

После собрания один из руководителей организации, ткач по имени Кленин, догнал Итале в коридоре.

– Вы лучше вон из той двери выйдите, господин Сорде, – сказал он и заботливо потащил его в сторону от главного входа, где у крыльца собралась целая толпа.

– Неужели они так на меня разозлились? – ехидно спросил Итале и тут же осекся, посмотрев Кленину в лицо. Это было искреннее, честное и умное лицо, похожее на лица многих других рабочих Ракавы, похожее на лицо Куннея, соседа Итале в Красное.