Урсула К. – Всё об Орсинии (страница 39)
– Ишь, стоят, как красные кегли, – заметила толстая, могучего сложения крестьянка из Грассе.
– Да пусть себе стоят, коли велено, да только мне-то это стояние вовсе ни к чему, меня уж ноги не держат, – откликнулась ее высокая худосочная соседка, поправляя корзину у себя на руке.
– Да уж, матушка, рядом с твоими козьими сырами долго не простоишь! – с улыбкой встрял в разговор мужчина в фартуке сапожника, сутулый от вечной согбенной позы, в которой ему приходится забивать гвозди в чужие башмаки, и беззубый из-за дурной привычки всех сапожников держать гвозди во рту.
– Что, небось сырку захотелось? – поддразнила тощая женщина.
– Мам, это парад? – звонко спросила толстую крестьянку девочка лет семи, явно ее дочка. – А помнишь, какой парад был в Грассе в праздник Тела Господня, со всякими золотыми штуками?.. Мам, а что такое «самблея»?
– Мне-то откуда знать? – удивилась ее мать. – Эй, сапожник, ты, часом, не знаешь, чего это здесь такую толпищу собрали да солдат столько нагнали?
– Да им просто делать нечего, горожанам этим! – сердито воскликнула вторая женщина.
– Сегодня великий день, матушка, – сказал сапожник, изо всех сил стараясь перестать улыбаться и придать лицу серьезное выражение, – ты разве не знаешь? А мы тут некстати подвернулись, вот и все. Зато теперь увидим, как мимо ассамблея проследует.
– Не знаю, кто уж тут некстати подвернулся, а я, например, просто мимо шел! – раздраженно заметил какой-то чиновник, которого в этот момент толпа выдавила из своих рядов, и он неожиданно оказался у сапожника прямо перед носом. – Если бы эти чертовы стражники не начали людей в кучу сгонять и не топтали их лошадьми, я бы сейчас уже в конторе спокойно сидел!
В десять утра люди на площади услышали, как зазвонили колокола – в церкви Святого Стефана под горой и в церкви Святого Роха в Старом городе; но большой колокол кафедрального собора молчал. Он молчал еще по крайней мере минут пятнадцать, а потом вдруг все колокола на звоннице зазвонили разом, да так громко, что по спине мурашки бежали от этого перезвона, перемежавшегося мерными глухими могучими ударами большого колокола.
– Да с какой стати поднимать такую шумиху? – возмущался нервный чиновник, а деревенские женщины молча крестились.
– Колокола звонят потому, что Господь благословил ассамблею, – пояснил сапожник-всезнайка. – А теперь, матушка, – обратился он к толстой крестьянке, – смотри внимательно: они сейчас выйдут и направятся по улице Тийпонтий прямо к парку.
– А зачем Господь эту «самблею» благословлял, ма? – недоумевала маленькая дочка крестьянки. – Ой, глядите, глядите! Ой, Господи Исусе, нет, вы только посмотрите на них!
Представители трех сословий королевства вышли из дверей собора Святой Феодоры в том самом порядке, какой был предписан указом от 1509 года: архиепископ и его каноники, а также высшее духовенство десяти провинций следовали строго в порядке иерархии и в соответствующих облачениях; за ними выступали представители знати из всех десяти провинций Орсинии в латах или парадных одеждах и тоже в соответствии с иерархической принадлежностью, и каждого из них сопровождал оруженосец, демонстрировавший всем фамильный герб того или иного дома; последними шли представители третьего сословия в черных сюртуках и шляпах или дорогих меховых шапках, хотя и не из меха горностая или соболя. Эту процессию, направлявшуюся к королевскому дворцу, сопровождали, отдавая ей честь, королевские гвардейцы, а во дворце ее поджидали сам король, ректор Королевского университета, мэр Красноя и главы восьми Великих Гильдий. Приветствуя пышную процессию, где-то далеко, в парке, нежно пропела труба. Над толпой взлетели радостные приветствия при виде нескольких знакомых лиц из числа депутатов третьего сословия – представителей столицы и Орагона из Ракавы. Как только были сняты кордоны, толпа рассыпалась по улицам, и многие последовали за процессией. Ну а деревенские жители двинулись через площадь к своим телегам, чиновники поспешили в конторы, а сапожники – к своим заказчикам.
Во дворец Синалья, в парадный зал, огромный и холодный, похожий на мраморный амбар, депутаты ассамблеи вошли в том же порядке. Пока они рассаживались, вооруженные гвардейские офицеры занимали свои посты у каждой двери. Затем великая герцогиня Мария выступила с приветственной речью на латыни.
Наверху, на узкой галерее, похожей скорее на карниз для голубей, теснились, хватая ртом спертый воздух, человек двадцать-тридцать; они невольно толкали друг друга локтями и тщетно пытались разглядеть участников ассамблеи через четыре полуметровых оконца, напоминавшие амбразуры. Галерея не была предназначена для такого количества людей; там вполне могли с удобством устроиться несколько придворных секретарей, но не толпа жадных репортеров.
– А ведь я сам попросил, чтобы меня послали в эту чертову дыру! – простонал Брелавай. – Вот и томлюсь, как гусь в духовке!
Чтобы попасть сюда, ему пришлось оформить специальный пропуск, на котором поставили свои подписи и печати шесть крупных чиновников – представители цензуры, полиции, королевской стражи и так далее; кроме того, разрешение на этот пропуск стоило немалых хлопот руководству той довольно скандальной газетенки, печатавшей дворцовые и столичные сплетни, с которой сотрудничал Брелавай. Френин получил пропуск благодаря тому, что писал для католического ежемесячного журнала, специализировавшегося на публикации приходских новостей и материалов, будивших вдохновение у местных проповедников. У Итале был пропуск от «Новесма верба». Остальные собравшиеся на балконе были репортерами правительственного «Курьера-Меркурия» или же просто наблюдателями из числа приближенных великой герцогини, которые пожелали попасть сюда исключительно из любопытства или из ощущения собственной важности. Александр Карантай стоял рядом с Итале и словно завороженный следил за странными, какими-то рубящими движениями длинного подбородка великой герцогини, пока та читала свое приветствие. Роман Карантая «Молодой Лийве», опубликованный этой весной, вызвал небывалый интерес, а сам он стал чем-то вроде национального героя. Венское правительство подобных «национальных героев» терпеть не могло, однако старалось в такие дела не вмешиваться. Карантаю получить пропуск, подписанный премьер-министром Корнелиусом, оказалось очень легко: он всего лишь попросил об этом.
Монотонное приветствие герцогини близилось к концу.
– Должно быть, уже половина пятого! – простонал Брелавай, ибо герцогиню на кафедре тут же сменил ректор университета, темнобородый, брыластый и весьма величественный в своем отделанном золотом профессорском одеянии. –
Ректор разложил на кафедре свернутую в трубку речь, прижал ее рукой и принялся импровизировать на заданную тему. Один из тощеньких, услужливо-чиновничьего вида репортеров «Курьера-Меркурия» быстро за ним записывал; Итале тоже попытался что-то записать, то и дело обращаясь за помощью к Брелаваю, который у них в Соларии был первым по латыни и даже получил на экзамене первую премию. Брелавай снова застонал и процитировал Вергилия.
–
Старательный репортер, упорно записывавший за ректором, что-то злобно прошипел в их сторону, призывая к тишине. После длившейся полчаса напыщенной речи ректора поднялся мэр Красноя и кратко, точно Цицерон, приветствовал собравшихся, явно не понимая ни слова в собственном приветствии, ибо зачитывал его с некими весьма странными паузами и ударениями, точно вслепую стреляя из ружья. Затем от лица всех Великих Гильдий, достаточно разобщенных между собой, как, впрочем, и все подобные цеховые объединения, выступил премьер-министр Иоганн Корнелиус и двадцать минут говорил очень гладко и красиво, на отличной германизированной латыни. Стенографист «Курьера» эту речь записывал особенно тщательно. Итале тоже попробовал ее законспектировать, но тщетно.
– Да перестань ты, – шептал ему Брелавай. – А этот тип никакой не стенографист, он просто нас напугать хочет, а сам водит по листу точно курица лапой!
– А если Корнелиус скажет что-нибудь действительно важное? – сопротивлялся Итале.
– Никто из них ничего важного здесь не скажет, – успокоил его Френин.
Наконец приветственные речи завершились; объявили перерыв.
В кафе «Иллирика» давно собравшаяся компания с нетерпением ожидала прихода четверых «делегатов». Всем ужасно хотелось узнать, что происходило на первом заседании ассамблеи.
– Мычание! – сердито заявил Брелавай.
Все вокруг них кричали, спорили, задавали вопросы и сами же на них отвечали, помалкивали только те четверо, что побывали на заседании. Они, конечно, и раньше знали, что все речи будут на латыни и в первый день будут звучать одни формальные приветствия… Но все же этого дня так долго ждали, а он уже почти закончился, так и не принеся никаких результатов. Совсем никаких! Их в очередной раз попытались поразить мишурным блеском… Итале и Карантай забились в самый дальний уголок кафе. Добродушный и спокойный Карантай действовал на Итале умиротворяюще, в его обществе он как бы обретал убежище среди всеобщего полупьяного энтузиазма, царившего вокруг. В этом молодом писателе самым неожиданным образом сочетались страстность и терпение. Он был последовательным сторонником Конституции и Республики и вполне мог бы рискнуть своей великолепно складывавшейся карьерой во имя настоящей цели, однако не желал закрывать глаза на факты. В Карантае чувствовались надежность и упрямство, и это все больше нравилось Итале; эти качества Карантая проявились даже в его романе, произведении очень искреннем, романтическом и даже таинственном, но, как и его автор, на редкость честном. В сложном смешении своей любви и неприязни как к роману, так и к его автору Итале смутно виделся как бы намек на всю сложность отношений Реального и Идеального в жизни; и очень многое теперь заставляло его все сильнее симпатизировать Карантаю, а чем ближе он его узнавал, тем сильнее любил. В данный же момент они просто пили пиво и почти не разговаривали, а старый завсегдатай «Иллирики», как всегда, кричал о своей возлюбленной Свободе.