Уолтер Мэккин – Ветер сулит бурю (страница 60)

— Спасибо, я приду.

Снова кругом ночь. Он был немного встревожен. Чем? Да ничем. Просто он раньше не знал, что Мэйв с его братом вместе читают книги, вместе пьют чай, вместе слушают музыку. Мэйв ничего об этом не говорила. А с чего ей было говорить-то? Обязана она, что ли? Вовсе нет.

У Мэйв это вышло неумышленно, остановило ее внутреннее чутье. В конце концов, как могла она взять да сказать Мико:

«А знаешь, Томми-то, оказывается, вовсе ничего. С ним нескучно. Я с ним на танцы ходила, и в кино была, и разговаривала. Мне с ним просто интересно. С ним я себя совсем другим человеком чувствую. Он не напоминает мне ничего, что связано с Коннемарой и с Комином. Меня тянет к нему. Когда я с ним, мне кажется, что все мое прошлое отодвигается и уходит куда-то, и мне уже не так больно».

А стоит появиться Мико, и пахнет вдруг от него рыбой, или сорвется у него какое-нибудь рыбацкое словечко, и память снова берет свое и гонит тебя обратно в маленькую кухоньку, и вот уж ты опять уставилась сухими глазами в огонь или лежишь на спине в холодной кровати, думаешь, думаешь, вспоминаешь, как тебе бывало в ней тепло когда-то. Вот и получается, что Томми приносит радость забвения. С ним ни на минуту не затоскуешь. «И что я за дура такая была всю свою жизнь, что довольствовалась такими пустяками, когда нужно было мне бросить все это и попробовать выбиться в люди или по крайней мере хоть что-то в жизни увидеть». Взять хотя бы Голуэй. Еще совсем недавно он казался ей таким большим, но стоило взглянуть на него глазами искушенного человека, и оказалось, что это всего-навсего какая-то деревушка на западе Ирландии, немногим больше Клифдена и почти такая же беспросветно скучная. Мико относился к другому миру. Здесь люди были неприхотливы и просты и легко, почти с улыбкой, мирились со своей участью. Жизнь без взлетов, без стремлений… Мико будет рыбачить до конца дней. Больше ему ничего не нужно. Такое положение вещей его вполне удовлетворяет. Вот поэтому ее тянуло и к Мико. Разве не заманчиво было бы снова погрузиться в безмятежный покой прежней незатейливой жизни? Иногда для нее бывало просто необходимо побыть с Мико, пройтись рядом с ним, взять его под руку и почувствовать, какая богатырская сила скрыта в этой руке. Это возвращало ей чувство душевного равновесия. Но ведь выбора у нее, в сущности, не было. Разве так уж и не было? Значит, снова тоска, снова горечь утраты. А ведь есть возможность и уйти от них?

«Что ж, очень хорошо, что Томми ее немного развлекает, — думал Мико. — Скучно ей, наверно, было здесь одной, а теперь она, может, и с молодежью познакомилась, и повеселилась немного. Иногда повеселиться не мешает». Только бы не увидела она теперь его, Мико, глазами брата. Рядом с Томми он всегда чувствовал себя бедным родственником или существом низшего порядка, даже несмотря на то, что в душе был твердо убежден, что сам он, Мико, избрал лучшую участь. Ему казалось, что простая жизнь ограждает от многих тяжких переживаний.

— Э, да ладно, — сказал Мико завывающей ночной тьме.

Он дошел до конца тихой улочки, миновав освещенные окна дома Джо. Где она теперь? В тихой обители с бесконечными коридорами, и в них все двери, двери, статуи в нишах, и перед ними красные огоньки лампад; натертые полы, и сверкающий чистотой линолеум, и укутанная в черное монахиня, которая спешит куда-то легкой, скользящей походкой. Ее одежды шуршат, когда она проходит по коридорам. Накрахмаленная оборка белого головного убора закрывает лицо, как шоры, так что она не может смотреть по сторонам, только прямо. Он попробовал представить себе ее лицо, но это ему не удалось: в этой черной с белым рамке черты ее потеряли определенность. В его памяти жила Джо, одетая в пальто и юбку, в шелковых чулках, ныряющая под железную цепь на кладдахском мосту.

Он прошел мимо больницы и представил себе лицо Питера на белой подушке с лихорадочно горящими глазами, обведенными темными кругами. До него донесся запах дезинфекции, и над трубой позади он увидел черные клубы дыма, который тотчас же подхватывал и пренебрежительно расшвыривал крепчавший ветер. Откуда-то из-за гор Клэра доносились отдаленные раскаты грома.

Теперь дождь пошел уже как следует, и ему пришлось ускорить шаги. Кепка промокла насквозь, и с козырька начали стекать капли. Воротничок давил шею. Он чувствовал, как обшлага брюк туго бьют его по щиколоткам.

Мимо больницы, потом прямо, — и вот он пришел к воротам дома, где жил Томми. Новый дом, построенный, в подражание английскому стилю, с фронтонами и высокими трубами. Перед домом газон, портик, в глубине которого виднелась дверь с цветными стеклами. Дверь была освещена изнутри. Он вошел в ворота и позвонил.

Позвонил еще раз и стал отряхивать дождевые капли.

Оказалось, он ошибся звонком. Повыше был еще один звонок и карточка, на которой значилось имя Томми, нижний же был к хозяину дома. Появился хозяин — маленький человечек с обиженным лицом.

— Черт вас всех знает, сколько можно бегать к дверям? Почему обязательно нужно звонить не в тот звонок? Да, кажется, он дома. На верхней площадке, вторая дверь. Вон он, этот окаянный звонок. И когда придете в следующий раз, будьте любезны звонить в него. Думаете, мне больше делать нечего, как быть на побегушках у этого барина? И чего это жена в нем нашла? Я бы его в два счета выставил, если бы не она. Можете так ему и передать. Пожалуйста! Плевать я хотел. Он знает, что я о нем думаю… Да почем я знаю, что он там делает? Ну, чего же, идите!

Он запер входную дверь, прошел через прихожую и скрылся в какой-то комнате, хлопнув за собой дверью. Мико еще раз отряхнулся и начал подниматься вверх по лестнице, по затянутым толстым ковром ступеням, на которые приятно было ступать.

Он постоял за закрытой дверью, стараясь привести себя в порядок. Под взглядом Томми ему и в лучших-то одеждах бывало не по себе, а так, всклокоченному, промокшему, как сейчас, и подавно. «Может, — думал он, — совсем не стоило приходить? Еще, пожалуй, самому потом будет неприятно». Но он был здесь; так или иначе, он все равно пришел бы. Сегодня, если бы понадобилось, он пошел бы за ней хоть на край света.

Он взялся за дверную ручку, повернул ее и вошел.

«А музыки не слышно», — подумал он; музыки действительно не было слышно, пока он, застыв на месте, смотрел, как они стоят перед горящим камином.

Прошло страшное мгновенье, прежде чем они заметили, что он здесь.

Потом он увидел, что взгляд брата обратился на него. Увидел, как в затуманенном взоре его появился проблеск — он узнал. Заметил, как соскользнула с ее груди его рука.

На нее он даже не смотрел. Он видел мягкие кушетки, и ковер на полу, и открытый граммофон, в котором забыли остановить пластинку, и она так и продолжала крутиться, тихонько постукивая «та-та-та», «та-та-та», и маленький столик с недопитыми бокалами, и стоящую тут же бутылку.

Он увидел испуг, отразившийся в глазах брата, увидел, как тот спрятал за спину опущенные руки, и понял, что вот сейчас он убьет своего брата. Он знал, что сейчас медленно подойдет к нему, и протянет сильные руки, и схватит его за горло, и сдавит, и будет давить до тех пор, пока тот не испустит последний вздох.

Он сам не заметил, как переступил порог и вошел в комнату. Он видел только лицо брата и ужас в его глазах, воскресивший в памяти ночь, когда они все сидели на дереве и сшибали ветками крыс. Подлый, раболепный страх, который заслонил все человеческие чувства. Он не слышал, как крикнула она. Так может кричать только человек, испугавшись во сне, и звать кого-то дурным голосом.

— Мико! — крикнула она.

Картина за картиной проносились в его мозгу. Мальчишки, дерущиеся у реки, валяющаяся в пыли макрель… «Индюшачье рыло!» — орали разинутые рты, клюшка проламывала череп, и сам он вытаскивал из моря утопленника. Картины, картины, картины… Столько картин, что он даже остановился как раз в тот момент, когда руки его уже почти дотянулись… И тогда он опустил их, и повернулся, и выбрался из комнаты, спотыкаясь, как ребенок впотьмах.

Они не слышали, как он уходил. Только почувствовали, как тихонько содрогается дом под тяжестью его шагов, когда он сбегал вниз по ступеням. Потом хлопнула дверь.

Мэйв взглянула на Томми. На него неприятно было смотреть. Он прижался к дальней стенке, и ужас медленно сходил с его лица. Она тряхнула головой, откинув назад свисающие на лицо волосы. Она знала, что лицо ее стало бледным, почувствовала, как отхлынула от него кровь. Угар рассеивался. С ним рассеялся и красивый мираж. Она взглянула на комнату глазами Мико. Она пыталась представить себе картину, которую должен был увидеть Мико.

— Почему ты мне не сказал? Почему ты не сказал мне про Мико? — проговорила она.

Он не отвечал. Тогда она подошла к нему и, вцепившись в лацкан, начала трясти.

— Отвечай мне, слышишь! — сказала она.

— Ты сама знала… Все это знали.

— Нет, — сказала она. — Я не знала. Не знала я! — И топнула ногой.

На ней была белая шелковая блузка с круглым воротничком и пышными рукавами и черная юбка в обтяжку. На ногах тончайшие чулки и открытые туфли на высоких каблуках. Она посмотрела теперь на все это в изумлении: «Чего это я вырядилась во все это? Что я вообще здесь делаю? Что подумал Мико, увидев меня в таком виде?»