Уолтер Мэккин – Ветер сулит бурю (страница 62)

Он не слышал голоса бегущего за ним Туаки, Туаки, который из окна своего дома увидел, как появилась вдруг откуда-то спотыкающаяся фигура Мико и свернула к пристани, который сначала остолбенел, не веря глазам своим, а потом выскочил на дождь и стал звать его:

— Мико! Мико! Что ты делаешь?

Мико почувствовал, что кто-то дергает его за руку, и обернулся. Он увидел лишь лицо Туаки, залитое дождем. И больше ничего.

— Отстань от меня! — заорал он. — Отстань от меня! Слышишь?

Туаки испугался, потому что, хоть глаза Мико и были обращены к нему, казалось, что он его не видит.

— Погоди, Мико! — закричал он. — Погоди! Нельзя в такую погоду выходить на лодке. Пропадешь, Мико!

— Пусти! — крикнул Мико, вырывая руку.

Но Туаки не отпускал.

— Мико! Мико! — повторял он умоляюще.

И тогда Мико размахнулся свободной рукой и с силой опустил ее, и Туаки повалился.

Мико не стал задерживаться. Он прыгнул в кидавшуюся из стороны в сторону лодку с канатом в руке. Надо диву даваться, как лодка тут же не разбилась в щепы о гранитную стену набережной. Он дотянулся до веревки, которой был перевязан парус, вцепился в нее, напрягся, и толстый канат лопнул у него под руками. Тогда одним рывком он освободил парусный канат и начал тянуть его изо всех сил.

Когда завывающий ветер подхватил лодку, она прямо взбеленилась, но Мико сдержал ее, и протянул назад руку, и взялся за румпель, и заставил лодку повернуться, и она ринулась, как гончая, вперед, в бушующую реку. Лодка не заслуживала такого надругательства. Большая, покладистая, она привыкла к более умелому и заботливому обращению. Но все же она, поскрипывая, двинулась вперед. На середине реки ветер обрушился на нее со всей своей силой, и она застопорила на месте, и охнула, как от боли, а потом медленно и неохотно, ныряя в волнах, пошла к морю.

Туаки поднялся на ноги и, не сводя глаз, следил за ней. Руки у него перепачкались в липкой грязи, когда он свалился в лужу. Ему было страшно. Такое же точно чувство он испытывал раньше в школе, когда у него бывали основания бояться Папаши; такое же чувство он всегда испытывал в женском обществе. Он все еще видел лодку. Она была черная-черная, а вода совсем белая, прямо как взбитые сливки.

— О Господи, пропал он, — сказал Туаки, — пропал! — И повернулся, и побежал в сторону домиков.

Он бежал и орал во все горло.

— Вот змеи! Вот же змеи! — кричал Туаки, вспомнив вдруг слова Мико: «Как ты смотришь на то, чтобы быть у меня на свадьбе старшим шафером?»

«Вот оно что! — думал он с остервенением. — Ох, как бы я ее сейчас по морде, по морде! А что, не за дело разве? И что они за чума такая? И как правильно поступает мужчина, который с ними ничего общего иметь не желает».

Он ворвался в домик Мико, нарушив мир и тишину, и встал в дверях, весь мокрый, с полоской липкого пластыря на лице там, где ему попало бутылкой; в глазах его было отчаяние, и вода лила с него потоками. Большой Микиль, сидевший в одних носках, протянув ноги к огню, с «Голуэй обзервер» в руке, изумленно взглянул на него. Дед вытащил изо рта трубку, замусоленную у мундштука, мать Мико подняла голову от носка, который штопала, и посмотрела на него темными глазами, выделяющимися на худом лице.

— Мико рехнулся! — выпалил наконец Туаки. — Он в море ушел. Взял лодку и ушел. Пропадет он. Что нам делать-то?

— Господи! — Большой Микиль хватается за башмаки.

Дед бежит к вешалке и тянется за дождевиками. Все это машинально. Делия поднимается на ноги, в глазах у нее испуг, а в душе еще какие-то смутные опасения. Мико в море в такую ночь!

— Что с ним, Туаки? — спрашивает она. — Что стряслось с моим сыном?

— Не знаю я, — говорит Туаки. — Прибежал, как очумелый, а потом в лодку прыгнул. Я хотел его удержать, да он вырвался. — Даже самому себе он не мог признаться, что Мико ударил его. Он это постарается забыть. Выбросит из головы, будто вовсе этого и не было.

— Проклятые бабы, свяжись только с ними! — говорил дед, натягивая плащ. — Так я и знал, так и знал!

— Где моя шаль? — спрашивает Делия, бросаясь к двери.

— Оставайся дома, тебе говорят! — кричит Большой Микиль, поднимаясь на ноги. — Ну чего ты пойдешь?

— Где моя шаль? — спрашивает она, хватает шаль, и накидывает на седую голову, и выбегает мимо Туаки за дверь.

— Эй! — кричит Большой Микиль, надевая плащ. — Ступай назад! Ступай назад!

Они выскочили из дому, оставив дверь нараспашку. Полосы дождя резко проступали в четырехугольнике, вырванном у ночи желтым светом керосиновой лампы.

Они бежали реденькой цепочкой вдоль набережной. Они всматривались в реку. При отраженном свете молнии, полыхнувшей в горах Клэра, они разглядели мотавшийся из стороны в сторону парус. Лодка как раз выходила в открытое море.

Они побежали вдоль причала Ниммо, и на полдороге перебрались через низенькую стену, и, спотыкаясь на траве, бросились к морю через Болото. Цепочка людей в блестящих от дождя плащах. Они бежали задыхаясь, и только дед остановился, чтобы помочь женщине, когда она, оступившись, упала со стоном.

— Мико! Мико! — повторяла она.

Она оперлась на руку и поднялась с земли. От красного химического препарата, которым засыпали свалку, рука у нее сделалась красная, словно испачканная в крови.

По-настоящему Мико почувствовал всю мощь моря, только когда миновал пристань Ниммо. Буря сорвала с него кепку, и унесла, и кинула истошно вопившему ветру. Будто издевалась над ним, будто хотела сказать: «Шапку долой, невежа, когда со мной разговариваешь». Ему пришлось изо всех сил налечь на румпель, когда волны ударили лодку в правый борт. Но она выдержала натиск моря и рванулась вперед, гарцуя, как молодая лошадь. Легкомысленное поведение для лодки в ее летах. Как отнеслись к этому заскрипевшие шпангоуты? Те самые шпангоуты, которые когда-то с любовью строгали, пригоняли и сшивали грубые мозолистые руки искусных мастеров за много, много лет до того, как Мико появился на свет.

Она выбралась из устья и пошла в ту сторону, где виднелись горы Клэра, прокладывая себе путь между горами, которые воздвигал ветер на ее пути.

Мико и так давно промок, но сейчас волны, хлеставшие о борт лодки, промочили его до костей. Ощущение насквозь промокшей одежды веселило его. Вода ударяла ему в лицо, окатывала с ног до головы, покалывала руки, но не могла проникнуть внутрь, чтобы залить пылавший у него в груди огонь.

«Я хотел от жизни так немного, самую малость, о чем другой бы даже и думать не стал. Я понимаю, что Питер, например, не мог спокойно смотреть на то, что творится вокруг него, что он иногда ночами не спал оттого, что видел всю окружающую его неправду и несправедливость и был бессилен что-нибудь сделать, разве только говорить об этом до хрипоты». Он, Мико, легко мирился с существующим положением вещей. Он бы, конечно, порадовался, если бы Питер или кто другой вроде него одержал бы победу за дело простых людей. Но только порадовался бы. Он был одним из тех, кого они вправе были бы презирать, потому что он не протестовал против существующих порядков. Потому что с него было достаточно того, чем довольствовались его отец и дед. Его радовал вид бьющейся в неводе рыбы. Он любил труд и муку, без которых эту рыбу не поймаешь. Он любил море, и ненавидел его, как и все рыбаки, и был согласен вести с ним нескончаемую борьбу. Ему не обязательно было есть каждый день на обед мясо. И хотел он иметь только крышу над головой да еще детей и жену. Вот и все. Казалось бы, достаточно скромно. Почему же он не мог этого иметь?

Потому ли, что он был слишком прост? Потому, что не хотел бороться за свое счастье? Может, в этом-то и дело?

Он, который не боялся бури и научился сражаться со штормами, не захотел больше жить после того, как увидел, что рука его брата соскользнула с груди любимой им женщины. Так, что ли?

Куда он идет сейчас?

Глаза его заливали струи дождя и морской воды. Он протер их и увидел волны, окружившие его со всех сторон, огромные зеленые волны с белыми гребнями, поблескивающие временами при вспышках молнии. Увидев их, он прекрасно понял, куда идет. Он шел навстречу гибели, потому что ни один человек, ни одна лодка не смогли бы уцелеть в такой ураган. Он поднял глаза к темному парусу. Парус натянуло до предела, и казалось, что он вот-вот отслужит свою верную службу и погибнет на посту. Лодка шла, накренившись, не хуже, чем спортивная яхта при хорошем ветре. Временами она становилась стоймя, так что иной раз, отклоняясь вбок, чтобы сохранить равновесие, он мог, казалось, увидеть ее черный киль. «Конец мне пришел! Ну и пусть!» Он не поворачивал головы вправо, не хотел смотреть туда, где на неуютном берегу виднелись маленькие фигурки машущих людей. А стоило бы посмотреть! Может, он кое-что и понял бы. Может, он представил бы себе лицо отца, беспомощного и огромного, который со слезами на глазах смотрит, как море забирает единственного оставшегося ему сына. Он, кажется, прыгнул бы в море и поплыл бы за своим сыном, да куда там! Ему больше ничего не оставалось, как стоять по пояс в воде среди беснующихся волн и тщетно кричать что-то, и махать, и звать назад едва различимую точку, быстро исчезавшую в пучине непомерно разбушевавшегося океана. Может, он увидел бы свою мать с рассыпавшимися по плечам волосами, такими реденькими, растрепавшимися на ветру. Мать протягивала вперед худые руки. И деда, сгорбленного и маленького. Он стоит, опустив руки, и шевелит губами, а ругается он или молится, этого уж никто не скажет, и ждет покорно, как научили его ждать долгие прожитые годы и спокойное ожидание смерти. Может, Мико и Туаки увидел бы, который стоял там, переминаясь с ноги на ногу, как в детстве, когда кто-нибудь задавал ему трудный вопрос. Может, он всех их увидел бы, увидел бы и людей, бежавших к ним по мокрой траве через городскую свалку, спотыкаясь, и падая, и снова поднимаясь, спеша присоединиться к тем, что стояли там, у моря.