Уолтер Мэккин – Ветер сулит бурю (страница 59)

Мико взял с подоконника кисточку для бритья и смочил лицо, а потом взбил хорошенько пену, насколько позволяло карболовое мыло. Он не приглядывался к своему лицу, просто смотрел, как обычно смотрят на себя бреющиеся люди, ну, как плотник смотрел бы на доску, что ли, или каменщик на каменную стенку. Но мать бросила на него внимательный взгляд.

«И что это с Мико? — подумала она. — С чего это у него глаза вдруг так блестят?»

«Я хочу, чтобы меня кто-то полюбил, — сказал Мико своему отражению, сбривая щетину со здоровой щеки. — Кажется, всю жизнь свою я только и делал, что беспокоился за тех, кого люблю, и мучился за них, и расстраивался. Неужели же не найдется никого, кто бы посмотрел на меня и сказал: „Эх, надо бы мне за Мико присмотреть!“?!»

Едва ли. Он был такой большой и такой сильный, и всем казалось, что он прекрасно может о себе сам позаботиться, и лицо у него было такое мужественное и доброе, что каждому казалось совершенно естественным, что он должен вызволять из беды других.

«Может быть, — размышлял он, держа бритву наготове, — Мэйв тоже так думает? А что, если она и вовсе про это не думает?» Он еще ни разу не говорил ей об этом. Надеялся главным образом на то, что она поймет, когда придет время, угадает инстинктивно, внутренним чутьем. Надеялся, все время надеялся.

Он спешил, боясь, чтобы как-нибудь не пропала его решимость.

Умылся, заплескав в кухне весь пол. Потом поднялся к себе в комнату, сбросил старые штаны и башмаки и тщательно оделся: натянул свежую рубашку, надел новый синий костюм и коричневые ботинки, потом вернулся в кухню, намочил в воде гребенку и пригладил свои жесткие волосы.

— Ты куда это? — спросила мать. — С чего это ты так распарадился?

Ему хотелось сказать ей, но он понимал, что это невозможно. Он никогда не был откровенен с матерью.

— Да так, надо мне, — сказал он. — Повидаться тут с одним хочу.

Он ушел.

Начинало слегка накрапывать. Пока что дождь был скорее приятный, но чувствовалось, что скоро он разойдется вовсю.

— Куда это тебя черт несет? — вытаращил глаза дед, встретив его посреди луга. — Куда это ты отправился в такое ненастье? Да еще расфрантился, прямо как граф какой-то.

— Деда, — сказал Мико, — в поход я пошел. От этого похода, может, вся жизнь моя зависит.

— А, иди ты! — сказал дед.

— Я тебе правду говорю, — сказал Мико. — К черту! Надоело мне ждать. Надоело мне все время помнить о покойниках. Живой я человек или нет? Здоровый, сильный. Нет, что ли? И ведь, если приглядеться ко мне как следует, не так уж я плох, ведь правда же? Мне надоело ждать и гадать: будет — не будет, будет — не будет. Я теперь пошел, деда, и так или эдак, все через час должно решиться.

— Ну, Господь с тобой! — сказал дед. — Не хотел бы я сейчас быть на твоем месте, хоть бы мне всю рыбу, что есть в океане, на блюде поднесли.

— Вот спасибо, подбодрил, — сказал Мико.

— Куда еще тебя к чертовой матери подбадривать? Ты что, сам не знаешь, что ли, что во всей провинции Голуэй лучше тебя никого нету? И чего ты боишься?

— Не знаю, — ответил Мико.

— Ну, иди! — сказал дед. — Темнеет уж. Такие дела лучше всего в сумерках обделывать, самое подходящее для этого время. Потом увидимся, тогда расскажешь, как все было.

— Хоть бы только, — проговорил Мико, — хоть бы только было, что рассказать.

— Ну, так ли, эдак ли, — возразил дед, — а что-то все равно будет.

— Верно, — сказал Мико, натянул на глаза кепку, застегнул пиджак и пошел прочь.

Дед стоял, глядя вслед большой фигуре, шагавшей по траве. «Не знаю, — думал он. — Ох, не знаю! Вечно у Мико у моего все не по-людски получается. Обидеть его так легко, даром что вымахал в такую громадину. Только бы его теперь не обидели. Ох, Господи, только бы теперь его не обидели!»

— Куда собрался, Мико? — спросил его Туаки, широко открыв от удивления глаза.

— Так, делишки кой-какие есть, — ответил Мико.

— Свят, свят, — сказал Туаки, — ты прямо как рождественская елка. Подождешь, пока я это все дома свалю, а? Тогда вместе пойдем.

— Нет, Туаки, — ответил Мико, — у меня дело не терпит, и должен я туда идти один.

— Ты что, Мико, попивать начал потихоньку, что ли? — спросил Туаки.

— Если б это! — сказал Мико и вдруг не удержался, надеясь в то же время, что ему не придется в этом раскаиваться. — Слушай, Туаки! — сказал он, положив руку ему на плечо. — Как ты смотришь на то, чтобы быть у меня на свадьбе старшим шафером?

— А, иди ты! Скажешь тоже! — возмутился Туаки.

— Да, вот то и скажу! — ответил Мико, и засмеялся, и зашагал прочь от него.

А на голову и на плечи ему сыпался дождь из сухих листьев, которые ветер срывал с деревьев в церковном саду и разбрасывал, как конфетти, повсюду — на дорогу, на водохранилище, на реку.

— Мико! Мико! — услышал он жалобный голос Туаки, но даже не обернулся, только помахал ему и ускорил шаг.

«Решается судьба моя», — думал он.

Глава 22

Мистер Кюсак отворяет дверь. На носу у него очки, в руках газета, на ногах шлепанцы. Реденькие волосы всклокочены, и ему давно пора бы побриться.

Он щурится со света.

— А, это ты, Мико? — задает он ненужный вопрос. — Ну, входи, входи. Это Мико, мамочка.

Мико шагает в прихожую, снимает кепку, а из кухонной двери появляется, вытирая руки передником, миссис Кюсак.

— Заходи, заходи, Мико. Вот хорошо, что пришел.

Он идет в теплую кухню, садится на стул и чувствует, как начинает пылать, отогреваясь у горящей плиты, лицо, застывшее было на холодном ветру.

— Ну, как ты?

— Да я что, я хорошо. А как вы тут все?

— Бога гневить нечего, живем. Сам вот простыл. Да это, пожалуй, только на пользу: хоть дома по крайней мере с нами посидит несколько вечеров, вместо того чтобы пропадать в этом питейном заведении.

— Ну-ну, мамочка, не так уж плохо дела обстоят. А то Мико еще, пожалуй, решит, что я совсем спился.

— Вовсе нет, — говорит Мико, — никто даже и не подумает, — стараясь не смотреть в бледное лицо с катастрофически лиловеющим носом, лицо, которое прежде всегда было таким чистым и загорелым. Каких-нибудь несколько лет тому назад, несмотря на его возраст, и живот у него был плоский, как гладильная доска. Теперь же живот округлился и стал нахально выпирать из-под вязаного жилета.

— Мэйв наверху? — спрашивает он, нисколько не сомневаясь, что она там.

Так уж у них повелось: придет он, посидит в кухне, а потом уж спросит, и миссис Кюсак пойдет к лестнице и крикнет: «Мико пришел!» — и она отзовется, а потом и сама спустится вниз.

— Нет, ее вообще нет дома.

Это известие его так поразило, что он только глазами захлопал.

— Нет? — переспросил он. — А я думал, застану ее.

— Нет, твой брат за ней пришел. Он пригласил ее в кафе чай пить, а потом они собирались зайти к нему домой. Она хотела послушать его пластинки. Знаешь, у него ведь много пластинок.

— Нет, я не знал, — сказал Мико.

«А что я вообще знаю о своем брате? Ровно ничего». Он был как-то раз у Томми в меблированных комнатах. Ему показалось там очень шикарно. Вроде тех квартир, про которые знаешь, что они существуют, но сам таких не имеешь и даже не мечтаешь иметь. Странно, почему это Мэйв вдруг пошла туда? А собственно, чего тут странного? Ровно ничего. Она говорила как-то, что встречалась несколько раз с его братом и что он, кажется, совсем не так уж плох, как его расписывали. Мико поинтересовался, кто его расписывал? Она подумала и потом ответила: «Да, пожалуй, никто. Это просто у меня было такое впечатление».

— Как же, — сказала миссис Кюсак, — он очень милый молодой человек, брат твой. И, кажется, к тому же хорошо зарабатывает. Верно, очень способный.

— Еще бы! — сказал Мико.

— Костюмы у него прямо один другого лучше, — не унималась она. — Он Мэйв все книги приносит. Хорошо, что у нее есть хоть кто-то, с кем поговорить как следует можно.

— Да, конечно, — сказал Мико.

Он не мог понять: что это она, нарочно обидеть его хочет, что ли? Но нет, глаза у нее были ласковые. Все это она говорила без всякой задней мысли.

— Я забегу туда и посижу с ними. — Он сказал это, уже поднимаясь.

— Может, все-таки чайку чашечку выпьешь?

— Да нет, спасибо. Я только поел.

— Ну, заходи тогда с Мэйв поужинать.