Уолтер Мэккин – Ветер сулит бурю (страница 44)

Потом Мико посмотрел наверх, и тут белые нити, которые следовали за ними по пятам, ударили ему прямо в лицо. Белые нити, причинявшие такую же мучительную боль, как если бы их продергивали сквозь живое тело. Белые, сверкающие льдинки смерзшейся крупы, острые, безжалостные и холодные, как сердца благотворителей. Они вонзились ему в лицо, и Мико вскрикнул, сам того не заметив, и втянул сквозь зубы воздух, а они стали как иголками колоть кисти рук, сжимавшие весла. Он зажмурился от боли в глазах, но, почувствовав на лице капли холодного дождя, снова открыл их и сейчас же пожалел об этом. Лучше бы не видеть ему того, что он увидел. Потому что белые нити принесли с собой какой-то искусственный свет, он рассеял обступивший их мрак, и вправо от себя Мико заметил лодку.

В лодке было семь человек. Двое из них, перегнувшись через борт, вытягивали невод. Он чуть не крикнул им: «Не надо, Христа ради, не надо! Спасайтесь! Спасайтесь же!» Только все равно никто бы его не услышал. Он видел лица гребцов, видел, как отсвечивает их промокшая одежда и как блестит мокрый борт беспомощно бултыхавшейся лодки. Он видел, как бежала вода с ее киля, когда лодку стоймя подняло в воздухе, как будто кто-то подсунул руку под ее нос и перевернул вверх тормашками. Он увидел всю лодку, от носа до кормы, когда она взлетела высоко в воздух, увидел, как от нее вдруг отделились, падая вниз, весла, увидел, как блеснул ее борт, увидел черные тела людей, вываливающихся из нее, а затем, покрывая вой ветра и грохот волн, сквозь весь этот невообразимый ад до него донеслись вопли людей. Он услышал, как вопили сильные, мужественные люди. А потом оказалось, что позади них нет ничего, абсолютно ничего. Все, и лодка и люди, исчезли, словно их кит проглотил и они скрылись в его чреве.

— Господи Иисусе, Господи Иисусе! — повторял Мико. Он выпустил весла и уронил голову на руки.

— Мико, Мико! — услышал он умоляющий голос дяди. — Весла, Мико! Бога ради, Мико, весла!

Тогда он протянул руки и схватился за одно весло, а другое уже почти совсем выскочило из уключины, так что он только-только успел поймать его — еще немного, и его унесло бы в непроглядную ночь. Он схватил его, удержал и стал заколачивать, чтобы оно встало на место, и при этом рассек себе кулак, и в конце концов он его все-таки вправил. Он погрузил весла в волну и занес их, когда поднялась следующая волна, и с кормы до него доносились какие-то странные стоны — это дядя Джеймс принимал удары волн на свою согнутую спину. Теперь его очертания начали смутно проступать, потому что его совсем засыпало ледяной крупой — и он становился виден, как снеговик в этом чернильно-черном мире.

Он гнал от себя вопли. Господи, что толку думать о них, когда, того и гляди, сам помрешь, и гадать, кто они. «О Господи, только бы это не был мой отец или кто-нибудь из тех, кого я знаю!» Что это за бес вселился в них? Почему не захотели они слушать голоса тех, кто умер прежде них и пришел предупредить, что в Атлантическом океане их подкарауливает смерть, страшная и доселе неведомая?

Почему, Боже мой, почему не взглянули они на море и на небо, не принюхались к ветру, не почуяли бури? Слишком они увлеклись этой историей с призрачной лодкой, слишком много смеялись, чтобы обратить внимание на то, что делается в небе. А они, Мико с дядей Джеймсом, вот-вот погибнут, и сами они накликали смерть на свою голову, потому что постыдились своих видений и не посмотрели на небо. Будь с ними дед, никогда бы этого не случилось. Подставил бы дед лицо ветру и сказал бы: «Нет, нет, что вы! Бога ради, не сегодня. Куда собрались? Ветер же бурю сулит».

Если бы только бедный дед так не одряхлел, если бы мог он ходить в море, вместо того чтобы греть ноги в торфяной золе да ловить угрей на берегу реки, был бы он теперь с ними, и тогда никто не вышел бы сегодня в море.

А у самого Мико где мозги были? Сколько уж времени он был под началом деда! Пора бы, казалось, перенять ему хоть что-то из его премудрости. Он сидел безучастно в байдарке, которая неслась навстречу гибели, как борзая гонится за зайцем. Все лицо ему исстегала острая крупа, смешанная с дождем, которую со свистом гнал свирепый ветер. Мико чувствовал, как она намерзает на закрытых веках, на бровях, как пронизывает его насквозь и как постепенно немеет все тело. Пальцы, все еще сжимавшие весла, казались чужими. Он думал: «Господи, когда придет наш час и мы уйдем под воду, там хоть спокойнее будет; когда вода наберется в легкие и удушит нас, хоть одно утешение будет, что крупа там больше нас не достанет».

Надеяться им было не на что. Видел он, как перевернулась тяжелая лодка. Как игрушечный кораблик в луже. Что же тогда может ветер сделать с этой хрупкой игрушкой? В его застывших ушах все еще стояли крики погибавших, он так и видел, как они падают в неловких позах в объятия смерти.

«Господи Иисусе, — молился он, — избавь нас от этого. Когда придет наш черед, пусть волна просто накроет нас с головой и мы пойдем все вниз, вниз. Чтобы только не болтались у нас руки и ноги и чтобы не орать.

Где мой отец? Был мой отец одним из тех, что вопили, вываливаясь в море?

Нет, Господи, только бы не мой отец! Эх, если б только вышли мы на нашей большой черной лодке!»

Он думал о ней с вожделением. Он представил себе ее округлую, вздымающуюся грудь, ее прочные шпангоуты[36], тяжелый, известняковый балласт. Парус с мачты, конечно, сорвало бы так же легко, как рвется под руками старая простыня, но по крайней мере оставались бы корпус и управление, и она выдержала бы это ненастье. Может, худшего ей видеть не приходилось, но все-таки она выдержала бы. Если б только…

— Мико! — донесся до него крик дяди Джеймса.

Это был не крик. Это был не вопль. Это был какой-то хриплый, неестественный звук.

Он открыл глаза. Он думал, веки придется раздирать руками. Увидел руку дяди, указывавшую ему куда-то через плечо. Преодолевая боль, повернул голову. Он не увидел ничего, кроме какого-то смутного черного пятна позади.

— Скалы, скалы, скалы, — твердил дядя Джеймс.

Мико погрузил весла глубоко в воду. Руки соскальзывали.

Оно было где-то на уровне его затылка — это пятно, которое он успел разглядеть. Дядя Джеймс знал свой залив. Даже непроглядная тьма, даже этот хаос не могли сбить его с толку. «Что могу — сделаю, — подумал Мико, — а не выйдет — не выйдет. Да и чего особенно стараться? Надеяться нам не на что». И тогда он вспомнил тело, катящееся со скалы. В такую же воду, в ту же самую воду, что беснуется вокруг Арапских утесов.

Он стал выгребать левой рукой: обойти стороной, обойти стороной — это все, что он мог сделать, да больше никому и не удалось бы сделать. Он так устал. Так страшно устал. Да и к чему?

— Быстрей, быстрей, быстрей, Мико! — слышал он, как твердит дядя Джеймс.

«Если у него есть надежда спастись, — подумал Мико, — так почему бы мне для него не постараться?» Он представлял себе, как байдарка налетает на отвесные скалы. Он так и слышал треск рвущейся парусины, хруст переламывающихся планок, глухие удары своего тела об острые края скал. Нет, так умирать не годится, вовсе не годится. Он разжал правую руку, и крепче ухватился левой, и греб, греб, греб. Краем глаза он увидел, как подхватила волна выпущенное им весло, и оно понеслось, ныряя, впереди лодки. «Ну, теперь уж нам конец», — думал он и все-таки продолжал работать левым веслом до тех пор, пока не почувствовал, что кровь стынет в жилах и что больше ему не выжать из себя ничего. И тут он увидел влево от себя кипящую белую массу. Страшный, бурлящий водоворот бешено крутил воду с грохотом, которого даже вой ветра не мог заглушить. И только тут Мико нанял, с какой скоростью их несет. Скоро они опять погрузились в кромешную тьму. И оставалось у них всего-навсего одно весло в его онемевшей руке, шевельнуть которой он не мог. Он старался удержать его, старался, напрягая все остатки воли. Но куда там! Онемевшие пальцы отказывались повиноваться. И скоро весло выхватило водой и унесло, как соломинку. Он соскользнул с сиденья, оказался в воде и почувствовал, как она насквозь промачивает его и без того мокрую одежду. Он уронил голову на руки. Лицо у него было холодное как лед, это он почувствовал той частью ладони, которая не успела еще окончательно онеметь.

«Сколько нам еще осталось? — это было все, о чем он мог теперь думать. — Неужели может быть так холодно? Неужели можно еще жить в этом ужасном, пронизывающем, добела раскаленном холоде?»

Сколько времени прошло, он не знал, но вот он почувствовал, как дрогнула под ними лодка, почувствовал, как ее подняло в воздух. Потом она снова пошла вниз, и он знал, что на этот раз нос байдарки больше не подымется из воды. Он увидел, что дядя Джеймс, все еще цеплявшийся за края лодки, оказался где-то наверху, а потом вода сомкнулась над ними, и он почувствовал, как выскользает из-под них лодка.

Совершенно непроизвольно он потянулся, чтобы схватиться за куртку дяди Джеймса. Нащупал рукой шерсть и крепко вцепился в нее. Протянул вторую руку и тоже схватился, схватился мертвой хваткой утопающего. И тут он вдруг почувствовал что-то у себя под ногами. Скалы? Дно морское? Лодка? Во всяком случае, это было что-то твердое, и он стоял на нем, стоял прямо и потом с каким-то безучастным удивлением заметил, что его окружает воздух и что он может дышать. Он стал тянуть к себе куртку, и у него в руках оказался дядя Джеймс, беспомощный и тяжелый. И тут его снова сшибло с ног, и он почувствовал, как набирается в легкие вода, а потом его точно за руки схватили и подняли в воздух, и тело его глухо ударилось о что-то черное, покрытое слизью, — наверно, скалы. Он высвободил одну руку и ухватился за что-то. Это оказались водоросли. Стал тянуть другой рукой, рядом с ним из воды появилась размокшая овчинная куртка дяди Джеймса. Почувствовав, что его снова заливает, он крепче вцепился в водоросли и по-кавалерийски сдавил коленями скалу, так что море, откатываясь назад, не застало его врасплох, а затем он подтянулся еще немного и с неимоверным усилием встал на скалу и втащил на нее беспомощно обвисшее тело дяди. Сделал шаг, еще два шага, и упал, не выпуская из рук дяди, и ощутил под щекой крупный песок, точно уткнулся лицом в шершавую ткань шерстяной куртки, и, подтянув ноги, встал на колени, и стоял так, подставив спину, пока вода снова с грохотом не навалилась на них, а когда она отхлынула, тщетно стараясь увлечь их за собой, он снова поднялся на ноги, но больше уже не мог нести дядю. Он пошел вперед, таща его волоком за собой. Прошел четыре шага и снова упал, и под ним все еще был песок, и море набегало на него, но оно, по-видимому, здесь утратило свою власть, так что он немного передохнул, а потом снова встал и снова пошел, уже не останавливаясь. Из-за пронизывающей боли он совершенно не мог раскрыть глаз. Казалось, в них втыкают раскаленные докрасна иголки. Но он все шел вперед, а потом упал, не чувствуя больше прикосновения моря. Ему только показалось, что оно подкрадывается к нему сзади, и тогда он пополз на коленях, все еще волоча за собой безжизненное тело, а потом остановился, крепче ухватил тело и стал подтягивать его выше и выше, пока оно не оказалось на одном уровне с ним. Он пошарил, стараясь найти лицо. Нашел. И тогда навалился грудью на грудь, припал окоченевшим лицом к окоченевшему лицу и потерял сознание.