Уолтер Мэккин – Ветер сулит бурю (страница 46)

— Похоже, что есть, — сказал он.

— Ты бы сходил посмотрел, — сказал дядя Джеймс. — Я здесь тебя подожду, с ним, а потом кому-нибудь из нас придется сходить дать знать в поселок.

Мико пошел, с оглядкой, перескакивая через валуны, обходя скалы. Подбитые гвоздями ботинки скользили на камнях. Он старался не думать. Он вовсе не хотел думать. Думать теперь было ни к чему. Слишком много он видел, непомерно много для того, чтобы охватить все это сразу.

Дым был уже совсем близко. Мико все шел. Наконец путь ему преградили высокие, тесно сдвинутые утесы, за которыми невозможно было что-нибудь рассмотреть, но по ту сторону их поднимался дым, который тотчас же разносило порывами ветра. Мико вскарабкался на вершину скалы и посмотрел вниз. На какое-то мгновенье сердце его перестало биться. Потом застучало ровно, только, пожалуй, быстрее, чем нужно.

— Здорово, — сказал он, глядя вниз на людей, собравшихся вокруг костра.

Тот, что был побольше других, поднял голову и посмотрел на него. У Мико будто что-то в горле застряло. Он открыл рот, закрыл, потом глотнул.

— Здорово, Мико, — сказал Большой Микиль.

Мико соскочил вниз на маленький песчаный пляж, вроде того, на который выкинуло их с дядей Джеймсом.

— А мы костер разожгли, — сказал Микиль. — Портной вот ослеп, будто нам только этого недоставало! Настегало ему глаза крупой.

— Это что, Мико? — спросил Портной, сидевший на корточках.

Глаза у него были завязаны платком, вероятно, когда-то белым, но давно утратившим свой первоначальный цвет. Он потерял шапку. Волосенки у него были почти совсем седые и реденькие, и на лбу, там, где под ободок кепки никогда не заглядывало солнце, виднелась белая полоса. Но усы высохли и залихватски торчали на бледном лице.

— Рады тебя видеть, Мико, — сказал Портной.

— Как вы все? — спросил Мико остальных.

— Слава Богу, живы, — сказал сын Портного, Джон, высокий молодой человек с широченными плечами. — У Бартли Уолша с руками неладно. Ты посмотри, прямо как глыбы торфа.

Мико осмотрел руки старика. Большие и вспухшие.

— У дяди Джеймса то же самое, — сказал он.

— Мы и лодку спасли, — сказал Микиль. — Глянь-ка! — указывал он пальцем туда, где лежала вытащенная на берег лодка.

— Да, только вот весла почти все порастеряли, — сказал Мартин Делани, высокий мужчина в мокрой овчинной куртке. У него были большие красные руки, торчащие зубы и распухшие десны.

— И сети, — сказал Паки, сын Мартина.

— А ну их к дьяволу! — сказал Портной. — Пошлина лучше.

Сын помог ему подняться. Микиль пинком ноги скинул в море остатки костра.

— Мне от тепла сразу лучше стало, — сказал Портной. — Если б я не согрелся, так, верно, шагу бы не смог ступить. Ну как, ребята, все у нас теперь в порядке?

— Как будто, — ответили остальные рыбаки и двинулись по берегу вслед за ними.

— Мы там нашли одного, — сказал Мико несколько громче, чем хотел. — Там он, наверху.

— Ох-хо! — сказал Портной.

С минуту все стояли потупившись, потом двинулись дальше.

Микиль шел с Мико позади всех.

— Ты как, Мико, ничего? — спросил он почти небрежно, не глядя на сына.

— Ничего, — сказал Мико. — Порезался кой-где, ну и ушибся, и спина еще плохо гнется, а так я совсем ничего.

— Не думал я, что вы в этой байдарке уцелеете. Вот уж не думал.

— А ты как? — спросил тогда Мико. — Здорово вам досталось?

— Сначала малость неуютно было, а потом ничего, обошлось.

Вечная сага морей. Он протянул большую руку и взял Мико за локоть.

Сейчас Мико захотелось плакать. Вот захотелось — и все.

— Да, — сказал Микиль, — малость неуютно.

Они медленно пошли туда, где рыбаки склонились над мертвым телом.

Пять сосновых гробов на полу просторного помещения. Помещения, которое должны были оглашать бодрые звуки мелодиона[37] и скрипки, топот ног, обутых в тяжелые башмаки, возбужденные выкрики. Вихрь раскрасневшихся лиц и вспотевших, разгоряченных танцем тел… И музыка… Музыка, что разжигает кровь и толкает на любое неистовство — хочешь, на любовь, хочешь, на поножовщину… Вместо этого на полу пять сосновых гробов и в них покойники: только пять — все, что вернуло им море. Шесть лодок вышли в море, и одна из них вернулась, и за ней вернулись пять утопленников. Весь день на берегу копошатся фигуры плачущих женщин и согбенных стариков, ищут, ищут, приподнимают тяжелые водоросли, вырванные из морских глубин. Стараются найти среди обломков нечто куда более ценное, чем останки затонувших кораблей. Ищут тела тех, кто был для них дороже всего на свете еще несколько часов тому назад.

С наступлением вечера зажигают три свечи. Их приходится держать высоко. Свечи оплывают. Крышки с гробов сняты, и люди вереницей идут мимо, всматриваясь в лица покойников. Кто это? Сын? Отец? Муж? Возлюбленный? От запаха горящих свечей душно. Ноги шаркают по дощатому полу. И вдруг крик, заглушающий вой ветра, и какая-нибудь женщина сгибается, сгибается под тяжестью горя, и кто-то накидывает ей на голову черную шаль. Нет такой семьи, которой не коснулось бы горе. Старики потеряли сыновей, старухи — мужей. Детский плач разносится в ночном воздухе.

И гробы снова закрывают крышками и заколачивают их, и те немногие из мужчин, что уцелели, поднимают их на плечи, и длинная погребальная процессия растягивается на три мили, до маленькой церквушки, что стоит на горе, и там их составляют в ряд.

Можно было принять их за кардиналов или королей, когда они лежали так посреди церкви, средь яркого света свечей, в облаках душистого ладана. Сегодня они были окружены народом, как знаменитейшие из знаменитых. И люди прижимались лбом к гладкому дереву крышек, и клали на них мозолистые руки, и, если могли, молились. Трудно было молиться и повторять «да будет воля Господня», когда волны покачивали где-то тело Падара Каванаг. Слишком рано ему было умирать. А из стариков погиб Тиг, например. Старый он был, что и говорить, только как же теперь без его невероятных россказней, без смешливых морщинок, что глубокой бороздой легли вокруг его глаз? А что станется с маленькой Бриджит без ее отца Майкла Тома?

Длинная цепь растягивается до желтых песков Ома. Гробы снова покачиваются на плечах, а по обе стороны зеленеет море: любуется на свою работу. «Все я!» Хлопает в ладоши, издевается, подгоняемое стихающей бурей.

Могила большая, и они лежат все вместе, бок о бок, те, кто погиб. И растерянный священник молится за них со слезами на глазах и сам сознает свою никчемность. Латинские слова печальным напевом звучат в прозрачном воздухе. Мягко ударяется желтый песок о блестящие гробы. Итак, могила зарыта и покрыта сверху зеленым дерном, и когда-нибудь, вот погодите ужо, над ней вырастет скромный гранитный памятник, на котором высекут их имена. А тем, кто покачивается на дне морском среди водорослей, какой памятник поставишь им?

И люди разбредаются с острова с его зеленой травой через огромную отмель и наконец исчезают в маленьких домиках. А на острове, над свежим могильным холмом, кружат и носятся крупные чайки, и склоняют удивленно головы набок: что, мол, это за странная четырехугольная штука появилась на траве. И плавно снижаются, и клюют расползающихся червей, прежде чем те успевают зарыться в землю в поисках смиренных рабов Божьих.

Мико закрыл дверь и прислонился к ней спиной.

Она сидела у очага, боком к огню. Огонь тихонько горел, освещая одну сторону ее лица. Она сидела на табуретке, безучастно уронив руки на колени. Она ни разу не подняла глаз. Даже когда он поднял щеколду, даже когда он закрыл дверь.

«Может, вовсе не нужно было приходить?» — подумал он.

Потом он подошел к ней, осторожно, еле слышно ступая, и опустился перед ней на колени, и взял ее за руку. Рука была совсем холодная.

— Мэйв, — сказал он.

Она медленно подняла глаза и посмотрела на него.

Она смотрела и не видела его. Он это понимал. Глаза у нее не покраснели от слез. Они были почти такими же холодными, как рука. Что мог он сейчас сказать? Кто он такой? Неотесанный болван, который и говорить-то толком не умеет. Она ждала.

— Не тужи так, Мэйв, — сказал он.

«О Господи, неужели это все, что я могу сказать?»

— Что у тебя с лицом, Мико? — спросила она, уставившись глазами в полоску пластыря, приклеенного на рассеченную щеку, прямо через все родимое пятно.

— Ничего, — сказал Мико.

— Ты не беспокойся обо мне, Мико, — сказала она. — Я еще не прочувствовала пока. Не жалей меня сейчас, прибереги, когда мне понадобится. Вот если б его похоронили на Ома, тогда было бы другое дело. А так ведь еще совсем неизвестно. Может, он и не погиб, Мико. Может, он застрял где-нибудь далеко на берегу, где нет никого, и выберется ко мне домой только через день, через два. Знаешь, ведь могло и так получиться. Неужели же не может так быть, Мико?

В памяти у него встал один из покойников, лежавших в гробу. Его нашли за Клегганским молом, туго замотанного в обрывок невода. Они с Комином были в одной лодке.

Ее голос глухо звучал в пустом доме. Над ее головой на крюке висели кепка и куртка. Мико взглянул на них. Он знал, что Комину теперь уж никогда их больше не надеть.

— Ты думаешь, так не может быть? — сказала она разочарованно, как будто он в чем-то подвел ее.

Не будет ли для нее самой хуже, если она заберет это себе в голову и изо дня в день будет ждать в одиноком маленьком домике на берегу, ждать, что раздадутся шаги на усыпанной гравием дорожке, что скрипнет дверь? Не будет ли это для нее куда хуже? А вдруг она так и останется здесь до глубокой старости, будет все ждать и ждать, не скрипнет ли дверь?