Уолтер Мэккин – Ветер сулит бурю (страница 28)

Мяч вернулся со скоростью метеора.

Теперь почему-то он, как правило, возвращался прямо к Паднину с Питером. Оба они держали клюшки наготове, толкались, стараясь занять стратегическую позицию, прямо как в танце. И вот прилетел мяч, а Паднин с Питером кинулись к нему, и Паднин будто перевернулся в воздухе, а Питер хотел было опять одурачить его. И… в общем, никто точно не знает, что именно произошло: толкнул ли Питер Паднина, так что у того сорвалась палка, или что там еще, только дело кончилось тем, что удар Паднина, в который он вложил всю свою мощь, пришелся не по мячу. Вместо этого палка со всего маху опустилась на голову Питера, так что удар гулко разнесся по всему огромному полю.

Наступила страшная тишина.

В глазах запечатлелась картина: четырнадцать игроков с одной стороны и пятнадцать — с другой, застывших в неудобных позах, кого как застиг удар, — кто с поднятой ногой, кто с занесенной, кто с опущенной или отведенной в сторону клюшкой; а по краям поля — затаившие дыхание зрители. Длилось это несколько секунд. Затем Мико отшвырнул свою клюшку и подбежал к безжизненно лежащей на земле фигуре.

Опускаясь на колени, он заметил, что рыжие волосы уже успели потемнеть от хлеставшей крови.

— Питер! — позвал он, переворачивая его на спину.

Веки были закрыты, из горла вырывался какой-то храп. Лицо бледнело на глазах, так что начали резко проступать веснушки.

— Питер! — сказал Мико и еле удержался, чтобы не потрясти его.

— В чем дело, Мико, что случилось? — раздался сзади задыхающийся голос Джо. — Что с ним?

— Ничего особенного, — ответил Мико. — Сшибли его, вот и все. Сейчас очухается.

— Слушайте, я же нечаянно, — лепетал Паднин, стоявший по другую сторону. — Я в мяч метил, а он мне под руку подвернулся, и у меня клюшка сорвалась. Слушайте, как он, ничего? Слушайте, да послушайте же, ребята, вот крест святой, я нечаянно. Ей-богу, я нечаянно.

— Да перестань ты, Паднин, — сказал Мико. — Ну тебя! Знаем же, что нечаянно.

Он стал ощупывать голову Питера, стараясь найти, откуда сочится кровь, от которой уже почернели волосы. Рыжие волосы, так что кровь на них даже не казалась красной. Но она обагряла пальцы Мико, осторожно исследовавшего голову. Он увидел зияющую темно-красную рану и что-то белое внутри.

— Ой, Мико! — вскрикнула Джо, зажимая рот рукой.

— Разойдитесь, разойдитесь! — раздался голос Папаши, прокладывавшего палкой дорогу через толпу. — Что это такое, Мико, что с ним?

— Сшибли его, сэр, — сказал Мико. — Получил палкой по голове.

— Дай-ка я посмотрю, — сказал Папаша.

Он нагнулся над Питером и забормотал что-то, увидев лицо, в котором не осталось ни кровинки; причмокнул языком, услышав легкое похрапывание, вырывавшееся из приоткрытого рта, и сказал: «Так, так», — и затем прикоснулся к ране. Собственно, не к самой ране, а просто осторожно надавил на кости черепа вокруг нее кончиками своих тонких женственных пальцев, которыми, наказывая за дело, умел причинить изрядную боль. Он не показал тревоги, когда под нажимом его пальцев череп чуть хрустнул. Совсем чуть-чуть. Он обвел глазами лица столпившихся вокруг.

— Ну-ка, — сказал он, — идите-ка сюда кто-нибудь из студентов! Какого черта вы здесь делаете, ребята? Медики вы, в конце концов, или нет? А ну, присмотрите за ним!

Двое из них вошли в середину образовавшегося круга и опустились на колени рядом с Питером, и при виде его лица и рта, из которого вырывалось похрапывание, они сжали губы. И, осматривая его голову, они старались не смотреть друг на друга.

— Лучше бы послать за «скорой помощью», — сказал один из них, не поднимая головы.

— Ну-ка, Джо, — сказал Мико, — беги на дорогу. Там в первом доме за церковью телефон есть. Да иди же, ну, иди скорее! — добавил он, заметив, что она медлит.

«Во всяком случае, так будет лучше для нее», — подумал он, когда она ушла, и, встретившись глазами с Папашей, заметил, что тот одобрительно кивнул.

— Нельзя ли его перенести? — спросил тогда Папаша студентов. — Не можем же мы оставить его лежать на поле, пока не приедет «скорая помощь».

Те переглянулись.

— Только если сделать это очень осторожно, — сказали они. — Так, чтобы голову не потревожить.

— Вот и прекрасно, — сказал Папаша. — Чего же мы ждем, ребята? Ну, срочно, точно, аккуратно. — До чего же он был взволнован, если даже в такую минуту вспомнил свою любимую присказку.

Две или три куртки связали вместе и сделали что-то вроде гамака. Сделали, конечно, Мико и его отец. Связали еще несколько узлов и подстелили импровизированные носилки под Питера. Под голову и под шею подложили фуфайки, и рубашки, и спортивные трусики, которые набросали со всех сторон. Донесли его до невысокой стены и осторожно переправили на ту сторону. Впереди шли Большой Микиль и Мико, а сзади поддерживали два медика. Добрались до дороги, пересекли зеленую косу — царство гусей — и отнесли его домой к Мико.

Делия испуганно поднялась со своего места у очага, невольно схватившись рукой за сердце, и лицо ее побелело, почти как у Питера, однако, увидев за спинами несущих старшего сына, она опомнилась и пошла к ним навстречу.

Они бережно положили его на кровать Мико. Веки его ни разу даже не дрогнули. Короткие рыжие ресницы лежали на бескровных щеках, как две царапины. Делия принесла таз с водой и стала смывать кровь с волос, осторожно прихлопывая то место, откуда она все еще продолжала сочиться.

— Пока довольно, — сказал медик, стоявший рядом с ней. — Надо подождать, пока за ним не приедут.

— Скажи, а это серьезно? — спросил Мико, стоявший у изголовья кровати.

— Да как тебе сказать, — ответил тот, избегая его взгляда. — Не знаю. Я ведь еще не доктор. Только с головой обычно шутки плохи. Во всяком случае, осторожность не помешает.

Паднин остался в кухне. Он все еще был в спортивной рубашке и трусиках. Мускулы на его здоровенных ногах, перепачканных грязью Болота, так и играли. Он размахивал рукой. Пот лил с него градом, и он то и дело поднимал руку, чтобы смахнуть его со лба и стереть толстыми пальцами крупные капли, скопившиеся на бровях.

— Слушайте, — говорил он, — да я бы себе правую руку отрубил, ей-богу, прежде чем хоть один волосок на голове Питера Кюсака тронуть. Слушайте! Вот как это случилось: мы оба побежали к мячу и хотели его достать, а мяч высоко был, а потом он, наверно, меня подпихнул снизу, потому что палка у меня сама собой в руке повернулась, а потом, слышу, она его как ахнет! Ей-богу! Вот крест святой! Я не нарочно, говорю я вам.

— Послушай-ка, Паднин, — сказал Микиль, спускаясь вниз из комнаты. — Успокойся, слышишь ты? Никто и не думает, что ты нарочно его ударил. Случайно это получилось. Все мы видели, что случайно.

— Да послушай же, Микиль, — не унимался Паднин, — ты не понимаешь. Я за мячом тянулся, и он за мячом, и он, видно, меня толкнул или что-нибудь там, потому что…

— Молчать, О’Мира! — сказал тогда Папаша грозным шепотом. — Это несчастный случай. А ну-ка, замолчи сейчас же, а не то я тебя палкой.

— Слушаю, сэр, — пробормотал Паднин, совершенно забыв о том, что он давно уже взрослый мужчина.

— Дайте-ка парню воды, — распорядился Папаша. — А то нам придется вызывать еще одну «скорую помощь».

Томми подошел к кухонному шкафу, достал белую кружку с нарисованной на ней алой розой и зачерпнул воды из ведра, стоявшего на столике за дверью.

— На, Паднин, — сказал он. — Выпей.

Дрожащей рукой Паднин взял кружку и опустил в нее свое пылающее лицо.

В кухне наступила тишина. Стало так тихо, что слышно было, как тикают висящие на стене часы с закоптившимся циферблатом и маятником, раскачивающимся на фоне побеленной известкой стены. Так тихо, что слышно было только это да легкое похрапывание, как будто кто-то спит в соседней комнате.

Помахивая палкой, Папаша вышел за дверь. Там собралась целая толпа мальчишек с разинутыми ртами и вытаращенными глазами — и откуда их вдруг столько набралось? В траве, что ли, выросли, или, может, у них были потайные ходы? Как это так, еще полминутки тому назад лужайка была пуста, а теперь она кишит мальчишками?

— А ну, сгиньте, — сказал Папаша, палкой указывая им, куда они должны были исчезнуть.

Они ушли.

При других обстоятельствах Большой Микиль, наверно, посмеялся бы. Но не в этой тишине. Жуткая штука, когда только что видишь, как молодой парень носится по полю во все стороны, как какой-нибудь рыжий заяц, а через минуту он лежит на траве и храпит. И к тому же хороший парень. Большому Микилю он очень нравился. Мелет языком без удержу, и все-то ему надо знать, вечно о чем-то расспрашивает. О море, о рыбе. А как плетут сети? А как рыбу ловят? А какого размера должны быть ячейки сетей по международным правилам? А что стоит тонна сельди? А тонна макрели? Как далеко от берега начинает попадаться треска? А треску продают перекупщикам вместе с печенью или печень идет отдельно? И все в этом роде. А потом сам начинает плести какие-то истории, очень забавные, а подчас и непристойные, и у самого глаза веселые-веселые, так что, глядя на него, поневоле тоже начинаешь смеяться.

— Слушайте… — сказал Паднин. Он инстинктивно понизил голос, приноравливаясь к царящей в доме тишине. — Это несчастный случай, говорю я вам… Я ведь в мяч метил…

— Ах, да заткнись ты, Паднин, Христа ради! — сказал Томми.