Уолтер Мэккин – Ветер сулит бурю (страница 26)

— Вот так, — сказала Джо прозаично, — и рождаются новые политические партии.

— Почем знать, — сказал Мико, — может, Питер и способен на такую штуку, Бог его ведает.

— Может, может, — повторил Питер с удрученным видом, снова опускаясь на траву. — Какая гордая мечта! Да я бы это в два счета сделал. И если через три года, когда я кончу университет, у меня не пропадет интерес, может быть, я тогда это все-таки сделаю. Очень может быть.

— А какова, интересно знать, моя роль в твоих планах? — спросила Джо, как будто угадала его мысли, так что он приподнялся на локте и посмотрел на нее.

Глаза ее были широко раскрыты, и она смотрела на него как-то странно. Питер почувствовал, как сердце у него подпрыгнуло и глухо застучало. Ему показалось, что грудь ее стала что-то чаще подниматься и опускаться. Воцарилось молчанье, и вдруг зеленая трава куда-то поплыла из-под них, и струящаяся вода в прозрачном озере слилась с небом, и деревья, что росли позади них, расступились, а большой Мико начал отодвигаться все дальше и дальше, как будто его уносил ковер-самолет. Остались только зеленые глаза и вздымающаяся грудь, прикрытая легкой тканью, слишком легкой, чтобы скрыть поднявшееся в этой груди волнение.

«Вот оно опять», — подумал Мико, поднимаясь и отходя в сторону. Ему уж раз пришлось испытать это чувство. Да, что было, то было. Перед глазами встала залитая луной отмель, и другая девушка с другим юношей, переглядываясь, говорили о домике на склоне горы и о том, как его придется строить камень по камню. «Нет, не для меня это», — думал он. Всегда он обречен быть третьим, которого бесцеремонно исключают, когда он становится лишним. Он шел между деревьями, продираясь сквозь заросли смородины, перелез через невысокую изгородь, спугнул двух коз и большого зайца, так что все они помчались, будто наперегонки, и наконец вышел на противоположную сторону острова. Ветер дул с запада, и он обернулся и посмотрел туда, на запад, где длинное озеро упиралось в горы. Горы смутно виднелись, чуть голубея по краю, и он ясно представил себе все, что лежит по ту сторону их: увидел простирающуюся там Мамскую долину и громадные Мамтуркские горы, обступившие ее; увидел бесконечную дорогу, вьющуюся по эту сторону долины, и представлял, как идешь по этой дороге все дальше и дальше, мимо озер с редкими рыболовами в лодочках, мимо торфяников и маленьких городишек и деревень, мимо прилепившихся к склону горы домиков, пока не выйдешь к морю, прямо к ней.

Он сел на камень, не отрывая глаз от далеких гор. Он думал о ее письме. Глупо взрослому человеку так волноваться из-за письма от девушки, с которой он встретился, когда ему было лет четырнадцать-пятнадцать. Сколько же это лет тому назад? Скажем, шесть. Шесть лет. Письмо жгло, как каленым железом. Вот оно, сообщение о том, что дом наконец готов.

Она описывала, какого труда, каких усилий стоило им его построить, сколько пришлось рассчитывать, изворачиваться, обходиться без самого необходимого. А как они каждый день присматривались к подраставшим братьям и сестрам, ожидая с нетерпением, когда же те наконец смогут взять на себя домашние обязанности и освободить их. Итак, они свободны. Не сможет ли Мико как-нибудь приехать? Нет, Мико не сможет. Кто же будет тогда рыбу ловить? Да и куда там, не такая у него жизнь, чтобы по гостям разъезжать. Но ему и не надо никуда ехать. Он и так ясно представляет себе домик, выходящий окнами на отмель. И он представляет, как они стоят в церкви, а из окошка, что над алтарем, на них льется малиновый свет. Ради такого события Комин обязательно наденет синий костюм, а может быть, даже воротничок и галстук, и широкое лицо его будет сиять чистотой и свежестью. А на ней будет синее платье в розовый горошек, и даже венчаться она будет босиком (ему нравилось представлять ее себе именно так). А почему бы и нет? Он представляет ее себе как хочет, и кому какое дело. Она будет улыбаться Комину, глядя на него снизу вверх, и даже перед алтарем Комин будет обращаться с ней грубовато, а сам все это время глаз с нее не будет сводить. И уж конечно, вся деревня будет там. Дядя Джеймс обязательно со скорбным видом выразит Комину сочувствие и всех рассмешит. Придут Падар и Мэри Каванаг с маленькой Нуалой, впрочем, она теперь, наверно, уже совсем большая стала; и мать Комина будет плакать, не осушая глаз, и отец Комина Тиг будет рассказывать невероятные истории о небывалой силе Комина, если, конечно, он не придумал тем временем чего-нибудь новенького; и Портной, и Томмин Тэди, и все остальные, все по очереди прошли у него перед глазами, кто с шуточкой, кто прищурившись, кто покручивая ус, как будто он видел их только вчера. А в доме у Мэйв что будет твориться; праздновать будут целый день, до глубокой ночи! Сколько портеру выпьют! Как отпляшут! Чего-чего только не наготовят! И за все это придется рассчитываться завтра, и послезавтра, и послепослезавтра, когда придет богатый улов или два богатых улова, а то и три. А потом Мэйв с Комином пойдут рука об руку по улице к берегу, и свернут на маленькую тропинку, которую Комин проложил от дороги, и взглянут на домик, который они сложили своими руками, а потом нагнутся и достанут ключ из-под камня, и войдут…

Но дальше Мико не пошел за ними. Он протянул руку, взял плоский голыш и пустил его по воде. Камушек подскочил несколько раз и пошел ко дну…

— Ну конечно же, — ответила Джо Питеру, который смотрел на нее широко раскрытыми глазами, и тогда он положил руку ей на грудь и склонился к ней.

И на этот раз она не сморщилась, как будто для нее его поцелуй был хуже касторки, не оттолкнула его со словами: «Ну, хватит, хватит, вспомни, чему учит нас религия», не заставила сидеть у себя в гостиной перед угасающим камином и выслушивать свои рассуждения по поводу взглядов профессора такого-то на пьесу «Удалой молодец — гордость Запада»[31], не стала распространяться о том, почему она не согласна с тем, и с другим, и с третьим; уже сколько раз так бывало: в самый неподходящий момент явится вдруг ее мать, вся в папильотках, заглянет встревоженно в комнату со словами: «Уже очень поздно, милочка. Не пора ли тебе домой, Питер, а то еще твоя мама будет беспокоиться?» Питер поднимается и говорит: «Ей-богу, миссис Мулкэрнс, мне ее не соблазнить. Это под силу только Шекспиру».

Тут миссис Мулкэрнс подносит руку ко рту, а Питер идет домой, уставший от диссертаций, уставший от своей любви, которая никак не в силах выбиться из тисков литературы. Конечно, за этим следует ужасная ссора, и все, что полагается, и «прощайте, и больше нам встречаться незачем», и «никогда больше с вами разговаривать не буду», и «как ты смеешь так обращаться с моей матерью! Она ведь и слова-то этого как следует не понимает». — «Да ну? А как же, интересно, она тебя заполучила?» Месяц, шесть месяцев, год, полтора года, два. Подумать только! Но вот опомнились же! «Мы с тобой созданы, чтобы ссориться, Джо, и чтоб любить. Всегда. Ты для меня одна на свете, остальные все преснятина». — «Да? А как насчет Норы такой-то, и Джэйн сякой, и Патти, не знаю уж там какой, которую ты провожал с вечера в политехническом институте?» — «Да о чем тут говорить? Просто я злился на тебя, или ты злилась на меня. А между прочим, как насчет Падди такого-то, и Томми сякого, и Дэклана, чтоб его, — он отчеканивал каждое слово, — не поручусь, что ты их держала на достаточно почтительном расстоянии». — «Ах так?» — «Да, именно». — «Ну, раз так, прощайте, надеюсь, что мы больше с вами не увидимся».

Все это, конечно, без толку. Их связывала крепкая, неразрывная нить, какая-то потребность друг в друге. Точно они были половинками одного зернышка и не могли существовать порознь.

В ней разливалась чудесная нега любви. У него дрожали руки.

На озере лениво плеснула рыба, и камушек, который швырнул Мико, пошел ко дну.

Глава 9

На Болоте играли в харлинг[32].

Надо сказать, что вообще на Болоте ни в харлинг, ни во что другое особенно не поиграешь, но то было не обычное болото.

Если когда-то давным-давно вы жили в Кладдахе в домике, окнами на юг, то перед вами открывался, наверно, вид на болотистый, окруженный скалами отрезок земли, а до маяка, казалось, рукой подать. Еще немного, и, пожалуй, можно было бы различить крыс, копошившихся на ржавом остове затонувшей четырехмачтовой шхуны, торчавшей тут же неподалеку, которая через пару десятков лет должна была окончательно развалиться. Вид был неплохой. Но зато весной, когда юго-западный ветер подгонял прилив, проснувшись среди ночи, вы нередко обнаруживали, что кухня у вас залита на два фута водой, прорвавшейся сюда через отрезок земли, отделяющей ваш домик от моря, и тогда, вероятно, вы начинали поносить этот вид. Сколько было крику и неразберихи из-за этих наводнений! Сколько было ругани и мордотычин! Многие, так сказать, сломали себе на этом шею. Наконец городской совет решил кое-что предпринять в этом направлении, и дорогу перегородили невысокой стеной, которая должна была сдерживать основной напор воды. Потребовались, однако, более радикальные меры, и в конце концов пришлось возвести вдоль береговой линии нечто вроде дамбы, а потом сюда начали сваливать мусор со всего города, так что постепенно низина заполнилась и оказалась на одном уровне с дамбой, а потом тут посеяли траву, и трава буйно разрослась. Земля здесь была замечательно удобрена разлагающимися отбросами и всякой падалью, потому что сюда обычно сводили старых кляч, и ослов, и прочих животных, когда они отживали свой век, а то и просто если по какой-либо причине ломали себе ноги. Приведут тогда животное, выберут подходящее место, приставят дуло ко лбу, и тявкнет злобно выстрел, и глаза животного потухнут, и свалится оно в яму, и присыплют его сверху землей, и закончит оно жалкое существование, заполняя пустое пространство в яме. Итак, трава росла, и с течением времени образовалась поляна, достаточно большая, чтобы устроить там спортивную площадку с воротами с каждой стороны. Городские власти называли это место Южным парком, народ — Болотом.