Уолтер Липпман – Общественное мнение (страница 7)
Основные мысли французского командования, которые оно хотело публично закрепить такими заявлениями, сформулировали в качестве методического указания для цензоров следующим образом:
«В наступательную операцию вовлечены регулярные силы противника, численность которых сокращается. Нам известно, что призывники 1916 года уже находятся на фронте. Остаются уже призванные в 1917 году и ресурсы третьей очереди (мужчины старше 45 лет и выздоравливающие). Через пару недель истощенная немецкая армия окажется перед лицом всех сил коалиции (десять миллионов против семи)»[23].
По словам де Пьерфе, французское командование и само в это поверило. «В силу необычайного помутнения рассудка боевые потери и истощение наблюдались только у противника, наши силы словно были этому неподвластны. Такую точку зрения разделял генерал Нивель. Результат мы увидели в 1917 году».
Мы выучили, что это называется пропагандой. Группа людей, которые способны лишить других доступа к событию, излагают новости о случившемся исключительно в соответствии со своими целями. То, что в конкретном случае цель была патриотической, никак не влияет на основную мысль. Эти люди использовали свою власть, чтобы граждане стран-союзников видели боевые действия так, как должны были их видеть. Для этого же предназначались данные о потерях, которые предоставлял майор Куанте и которые распространялись по всему миру. Предполагалось, что они натолкнут людей на нужное умозаключение: война на истощение идет в пользу французов. Но подобное умозаключение выводится не в виде доказательства. Оно почти автоматически рождается на фоне мысленного образа: бесчисленного количества убитых немцев на холмах под Верденом. Учитывая акцент на мертвых немцах и отсутствие упоминания о погибших французах, картина битвы вырисовывалась специфическая. Этой картиной пытались нейтрализовать последствия немецких территориальных захватов и свести на нет впечатление мощи, которое производило их упорное наступление. Такая точка зрения была призвана заставить общественность молча согласиться с деморализующей оборонительной стратегией, навязанной армиям союзников. Общественность, привыкшая к мысли, что война состоит из крупных оперативных передвижений, фланговых атак, окружений и эффектных капитуляций, должна была об этом постепенно позабыть и увериться в ужасной мысли, что война будет выиграна по принципу «у кого убьют меньше». Благодаря тому, что генштаб контролировал все новости с фронта, произошла подмена фактов на представления, которые соответствовали этой стратегии.
В боевой обстановке генеральный штаб размещается таким образом, чтобы широко контролировать то, что прочитает и воспримет публика. Он контролирует подбор отправляющихся на фронт корреспондентов и их передвижения, читает и подвергает цензуре их сообщения, следит за передачей данных с фронта. Правительство, вслед за армией, имея возможность отправить депешу, выдать паспорт, контролировать почту и таможню, налагать запреты, лишь усиливает этот контроль. А также имеет законную власть над издателями, массовыми собраниями и разведкой. Увы, в случае с армией контролировать удается далеко не все. У противника тоже есть сводки, которые в наши дни беспроводной связи невозможно скрыть от стран, держащих нейтралитет. А еще с фронта доносятся разговоры солдат, а когда те возвращаются, то слухи идут еще дальше[24]. Армия – весьма неповоротливый механизм. Именно поэтому цензура в военно-морских силах и у дипломатов почти всегда совершеннее. Меньше людей знают, что именно происходит, поэтому их действия легче отследить.
Без цензуры (в том или ином виде) пропаганда в строгом смысле этого слова невозможна. Для ее ведения необходима преграда между людьми и конкретным событием. Необходимо ограничить доступ к среде реальной и только потом создавать требуемую псевдосреду. Ведь пока люди, имеющие непосредственный доступ к событию, могут неверно понимать то, что они видят, никто другой не может определиться, как именно следует ошибаться при трактовке этого события, если только не понимает, куда нужно смотреть и на что. Простейший, хотя отнюдь не самый важный, вид такой преграды – военная цензура. Всем известно о ее существовании, поэтому она до определенной степени принимается как должное, на нее попросту не обращают внимания.
В разное время и по разным вопросам одни люди устанавливают определенные уровни секретности, а другие их принимают. Граница между тем, что скрывается, поскольку обнародование «противоречит общественным интересам», и тем, что скрывается, поскольку это вообще общества не касается, постепенно стирается. В принципе, мы имеем весьма растяжимое представление о том, что является делом личным, частным. Например, информация о размере состояния человека считается частной, и в законе о подоходном налоге аккуратно прописываются положения, чтобы эта информация частной и осталась. То, что продается земельный участок – обычно не тайна, зато таковой может оказаться цена участка. Сведения о заработной плате обычно считаются более закрытыми, в отличие от размера ставки, а сведения о доходе – более личными, чем данные о наследстве. Кредитный рейтинг человека доступен лишь узкому кругу лиц. Прибыль крупных корпораций чаще находится в открытом доступе, чем прибыль мелких фирм. Не подлежат разглашению некоторые разговоры, например, между мужем и женой, юристом и клиентом, врачом и пациентом, священником и прихожанином. Закрытыми являются, как правило, и встречи директоров. А еще многие политические собрания. То, что обсуждают на заседании кабинета министров или в разговоре посла с госсекретарем, в личных беседах или за обеденным столом, по большей части является секретной информацией. Многие считают, что не подлежат разглашению условия договора между работодателем и работником. Когда-то дела крупных компаний считались столь же конфиденциальными, каким сегодня считается вероисповедание отдельного человека. Хотя еще раньше вероисповедание человека считалось вопросом открытым, наравне с цветом глаз. С другой стороны, инфекционные болезни когда-то скрывались, как и, например, процессы, связанные с пищеварением. История того, что носит «личный характер» и входит в понятие privacy, вышла бы весьма занимательной. Иногда представления о личном и общественном сталкиваются очень жестко, как это было, когда большевики опубликовали тайные договоры, или когда мистер Хьюз провел расследование по страховым компаниям, или когда чей-то скандал просачивается со страниц местечковых газет на первые полосы газет Уильяма Рэндольфа Херста.
Какими бы ни были причины для приватности, хорошими или плохими, эти барьеры существуют. На конфиденциальности настаивают везде, если речь идет о сфере, которая называется общественными делами. Поэтому крайне полезно задать себе вопрос: как вы получили факты, на которых основывается ваше мнение? Кто на самом деле видел, слышал, трогал, подсчитывал, называл то, о чем у вас сложилось мнение? Был ли человек, который поведал вам о событии, непосредственным наблюдателем, или наблюдал тот, кто ему самому рассказал о произошедшем, или рассказ о событии прошел не через одни руки? И сколько этому человеку увидеть дозволили? Когда он сообщает, что во Франции думают так-то и так-то, за какой частью Франции он наблюдал? Как он смог это установить? Где именно он видел такую картину? С какими французами ему разрешали побеседовать, какие газеты он прочитал, и откуда журналисты этих газет взяли свою информацию? Вам редко удастся получить ответы на эти вопросы. Однако они напомнят вам, сколь сильно отличается общественное мнение от реального события, с которым оно имеет дело. И эта мысль уже вас защитит.
3. Контакты и возможности
Из-за цензуры или конфиденциальности большая часть информации отсекается еще у источника, и большинство фактов никогда не доходит до широкой публики, а если доходит, то с существенным опозданием. К тому же у распространяемости идей в обществе есть пределы.
Можно прикинуть, какие усилия необходимо приложить, чтобы охватить умы «всех и каждого», проанализировав правительственную пропаганду во время войны. Памятуя о том, что, прежде чем подключилась Америка, война шла уже более двух с половиной лет, что напечатали и распространили миллионы и миллионы страниц и произнесли бесчисленное множество речей, обратимся к отчету Джорджа Крила о его борьбе «за умы людей, за их убеждения и взгляды», чтобы «истину американизма можно было донести до каждого уголка земного шара»[25].
Крилу пришлось сформировать целую систему, которая включала отдел новостей, выпустивший, по его словам, более 6000 публикаций, и завербовать 75 000 «четырехминутчиков» – людей, которые произнесли по крайней мере 755 190 четырехминутных речей перед аудиторией общей численностью более 300 000 000 человек. Бойскауты разносили по домам обращение президента Вильсона. Учителям рассылали газеты и журналы, выходившие раз в две недели; их получили 600 000 педагогов. Для обеспечения наглядности во время публичных лекций заготовили 200 000 слайдов, а для плакатов, рекламы в витринах, газетных объявлений, карикатур, брелоков и нагрудных значков создали 1438 различных рисунков. Все это распространяли через торговые палаты, церкви, разные клубы и сообщества, школы. А еще, помимо усилий Крила, которым я пока не воздал должное, существовала великолепная кампания министра У. Г. Макаду по военным займам – «займам свободы», масштабная продовольственная пропаганда Герберта Гувера, кампании Красного Креста, Христианской молодежной ассоциации, Армии спасения, Рыцарей Колумба, Совета благосостояния евреев, не говоря уже о независимой работе патриотических обществ, таких как Лига по укреплению мира, Ассоциация лиги свободных наций и Лига национальной безопасности. А еще пропаганда стран-союзников и задолжавших государств…