Уолтер Липпман – Общественное мнение (страница 60)
Тому, кто так мыслит, нужна помощь. Ему нужен Сократ, который сначала разделит для него все слова, а затем станет задавать вопросы, чтобы человек смог определить значения этих слов и привязать слова к идеям. Необходимо, чтобы каждое слово закрепилось за конкретным объектом. Ведь эти драматические фразы связала в его сознании примитивная ассоциация. Их связали его личные воспоминания о Рождестве, возмущение консерватора и волнение наследника революционной традиции. Порой клубок из воспоминаний и эмоций так глубоко уходит корнями в прошлое, что распутать его быстро не получится; для этого, как в современной психотерапии, приходится отделять и называть слой за слоем человеческие воспоминания, восходящие к младенчеству.
Эффект от прямого называния – когда вы, например, говорите, что рабочим разрядов C и M, в отличие от X, недоплачивают, вместо того чтобы обобщить, что их труд эксплуатируется – довольно болезненный. Воспринимаемые образы встают на свои места, а вызываемые ими эмоции конкретизируются, поскольку эмоция больше не подкрепляется широкими и случайными связями со всем вокруг, начиная от Рождества и заканчивая Москвой. Понятную идею, имеющую собственное название, и вызываемую ей эмоцию гораздо легче корректировать при появлении новых данных. Сама идея была заложена в целостной личности, каким-то образом связана с целостным Эго, так что на сложную задачу человек реагирует всей душой. После тщательного разбора идея уже не является частью
Переобучение такого рода приведет общественное мнение в соответствие со средой. Таким способом удастся ликвидировать механизмы цензуры, стереотипизации и драматизации событий. Если не представляет сложности познать реальную среду, то и критик, и учитель, и врач легко разберутся с запутавшимся разумом. Но там, где среда для аналитика неясна, недостаточно применить методы анализа. Необходимо провести работу по сбору информации. Критик должен получить от экспертов достоверную картину среды.
Хотя, как и в большинстве других вопросов, лучшим решением проблем является образование, ценность этого образования зависит от эволюции знания. А наши знания о человеческих институтах все еще чрезвычайно скудны и фрагментарны. Социальные данные собираются бессистемно, они не фиксируются одновременно с самим действием. Можно точно сказать, что сбор информации будет производиться не ради невнятной высшей цели, а так, как того требует механизм принятия решений в современном мире. Но постепенно будет накапливаться массив данных, которые политическая наука в состоянии обобщить и в результате выстроить понятийную картину мира. Когда картина обретет форму, с помощью образования можно будет подготовить людей ко взаимодействию с невидимой средой.
Когда учителю дают в руки рабочую модель социальной системы, он использует ее, чтобы доходчиво объяснить ученику, как именно его разум обрабатывает незнакомые факты. В отсутствии такой модели учитель не в силах полностью подготовить людей ко встрече с нашим миром. Зато он может подготовить их к тому, чтобы при взаимодействии с миром они больше задумывались, как работает их разум. Он может с помощью разбора ситуаций привить ученику привычку анализировать источники своей информации. Он может научить его, например, искать в газете сведения относительно того, где конкретно было зарегистрировано донесение, обращать внимание на фамилию корреспондента, название пресс-службы, на обстоятельства, при которых было сделано заявление. Он может научить ученика задаваться вопросом, видел ли репортер то, что описывает, и не забывать, как этот репортер ранее описывал другие события. Он может объяснить ему, что такое цензура или неприкосновенность частной жизни, рассказать, что говорилось ранее. Корректно оперируя историческими сведениями, учитель поможет ученику осознать, что такое стереотип, приучит к анализу образов. С помощью курсов сравнительной истории и антропологии он разъяснит, как коды навязывают воображению определенные модели, научит ловить себя на аллегориях, драматизации отношений и персонификации абстракций. Он продемонстрирует воспитаннику, как тот отождествляет себя с этими аллегориями, как у него возникает интерес, и как он, придерживаясь определенного мнения, выбирает свою позицию: героическую, романтическую, экономическую.
Когда мы изучаем ложные представления, то не только действуем в профилактических целях, но и стимулируем тем самым изучение истины. По мере того, как мы глубже осознаем свой собственный субъективизм, мы находим прелесть в объективном методе, который иначе не увидели бы. Мы ясно понимаем колоссальный вред и непреднамеренную жестокость своих предрассудков. Попытки избавиться от предрассудков весьма болезненны, поскольку бьют по нашему самоуважению. Но успешное избавление приносит огромное облегчение и гордость. Происходит радикальное расширение сферы внимания, рушится жесткая, примитивная версия мира. Картина становится яркой и полной. Затем человек ощущает на эмоциональном уровне потребность в научном методе, потребность, которую иными средствами вызвать нелегко, а поддерживать и вовсе невозможно. Если обучать основам науки так, как всегда было принято, то их главная добродетель – объективность – сделает процесс весьма скучным. Но если преподнести их как победу над нерациональностью сознания, то волнение от погони и последующего завоевания поможет ученику перейти от личного ограниченного опыта к той стадии, где он горит любопытством, а его разум – страстью.
28. Обращение к разуму
Я несколько раз писал концовку этой книги – и каждый раз ее отбрасывал. Над всеми вариантами нависала роковая судьба последней главы, когда все мысли должны встать на место, а все тайны, о которых не забыл писатель, должны быть разгаданы. В политике герой не может жить долго и счастливо, его жизнь не завершается идеальным образом. Заключительной главы и быть не может, ведь героя-политика впереди ждет будущее, более продолжительное по времени, чем длилась записанная нами история. Последняя глава – это просто такое место, где автору кажется, что вежливый читатель стал украдкой поглядывать на часы.
Когда Платон понял, что нужно подвести итог, и подумал, сколь абсурдно прозвучат его рассуждения о месте разума в политике, его уверенность превратилась в страх, подобный страху сцены. Правдивые, но суровые, изложенные в пятой книге «Государства» мысли было трудно произнести даже Платону. Их сложно забыть, однако и жить с ними непросто. Поэтому Сократ говорит Главкону, что навлечет «насмешки и бесславие»[250] за высказанную идею о том, как построить государство наиболее близкое к совершенному. «Пока в государствах не будут царствовать философы, пока так называемые нынешние цари и владыки не станут благородно и основательно философствовать, и не сольются воедино государственная власть и философия <…> государствам не избавиться от зол, и не увидит солнечного света то государственное устройство, которое мы только что описали словесно»[251].
Произнеся эти прекрасные слова, он понял, что дал совет, как достичь совершенства, и смутился от недостижимого величия своей идеи. Сократ поспешно добавляет, что, конечно, «подлинного кормчего» назовут «высокопарным болтуном и никудышником»[252]. Увы, это грустное признание хотя и защищает от обвинения в отсутствии чувства юмора, зато снижает накал серьезной мысли. Он начинает высказываться дерзко и предупреждает Адиманта, что в бесполезности философов следует «винить тех, кто не находит им никакого применения, а не этих выдающихся людей. Ведь неестественно, чтобы кормчий просил матросов подчиняться ему»[253]. На такой надменной ноте он поспешил забрать с собой инструменты разума и исчезнуть в стенах Академии, предоставив этот мир Макиавелли.
Так при первом крупном столкновении между разумом и политикой разум предпочел в гневе удалиться. Но корабль, как сообщает нам Платон, все еще находится в море. Со времен Платона в море плавало много кораблей, и сегодня, неважно, мудро верить или глупо, уже нельзя называть человека истинным кормчим только потому, что он умеет «учитывать времена года, небо, звезды, ветры – все, что причастно его искусству»[254]. Он не может упустить из виду ни одну деталь, которая необходима для успешного плавания. И если на борту возникнет бунт, уже нельзя сказать: «тем хуже для всех нас… кормчий не должен подавлять бунт… я умею управлять кораблем, но не знаю, как управлять кораблем, полным матросов. Если они не понимают, что у меня в руках штурвал, ничего не поделаешь. Мы все разобьемся о скалы, и они будут наказаны за свои грехи».
Всякий раз, когда мы взываем к разуму в политике, появляются сложности с этой притчей. Для взаимодействия с неразумным миром очень трудно применять разум. Даже если вы вместе с Платоном полагаете, что подлинный кормчий знает, как вести корабль, нельзя забывать, что подлинного кормчего не так-то легко найти, и покуда есть сомнения в его подлинности, команда не чувствует себя уверенно. Команда по определению не знает того, что знает кормчий, а он сам, очарованный звездами и ветрами, не знает, как убедить матросов, что его знания важны. Если во время плавания разгорается бунт, то у матросов нет времени становиться экспертами и оценивать эксперта. Кормчий тоже не может тратить время и доказывать команде, что он действительно так мудр, как сам считает. Для образования нужно несколько лет, а в чрезвычайной ситуации все решают часы. Конечно, с научной точки зрения, можно дать совет кормчему, что возникшую проблему решит образование, которое позволит морякам лучше понимать факты. Увы, в условиях кризиса единственный выход – пустить в ход оружие или толкнуть речь, произнести воодушевляющий лозунг, предложить компромисс, то есть использовать любое средство, чтобы быстро погасить бунт, оставив в покое факты. Лишь на берегу, где люди только планируют пойти в плавание, они могут себе позволить (и должны – хотя бы ради собственной безопасности) разобраться с проблемами, устранение которых занимает много времени. Этим надо заниматься годами, из поколения в поколение. И ничто не будет так сильно ставить под сомнение их мудрость, как необходимость отличать ложные кризисы от настоящих. Ведь когда в воздухе витает паника, когда один кризис наслаивается на другой, а реальные опасности смешиваются с воображаемыми страхами, нет никакой возможности мыслить конструктивно, и любой порядок кажется лучше любого беспорядка.