Уолтер Липпман – Общественное мнение (страница 61)

Только при условии определенной стабильности в течение долгого времени люди могут надеяться следовать голосу разума. Так происходит не потому, что обращение к разуму нереалистично, и не потому, что человек неспособен мыслить, а потому, что процесс эволюции разума, когда речь идет о политических вопросах, только начинается. Наши рациональные идеи в политике по-прежнему остаются грубыми обобщениями, слишком абстрактными и сырыми, чтобы пользоваться ими на практике. Исключением являются те случаи, когда огромный объем данных сводит на нет индивидуальные особенности и демонстрирует значительное единообразие. Разум в политике неспособен предсказывать поведение отдельных людей, поскольку даже малейшее поведенческое отклонение в самом начале часто перерастает в важнейшие различия. Наверное, именно поэтому, когда мы настаиваем, что в неожиданных ситуациях необходимо обращаться лишь к разуму, это влечет насмешки.

К сожалению, скорость, с которой совершенствуется наш разум, меньше, чем скорость, с которой нужно предпринимать действия. При нынешнем состоянии политической науки одна ситуация сменяется другой обычно до того, как первую поймут и проанализируют. Соответственно, политическая критика осуществляется задним числом. Когда мы открываем неизвестное и когда распространяем уже доказанное, существует временной зазор, который и должен занимать политического философа. Мы начали, главным образом под влиянием Грэма Уолласа, исследовать влияние невидимой среды на наши мнения. И мы до сих пор не понимаем – разве что совсем немного, исходя из личного опыта, – как время влияет на политику, хотя оно самым непосредственным образом связано с осуществимостью на практике любого конструктивного предложения[255]. Мы видим, например, что актуальность плана зависит от того, сколько времени нужно потратить на его реализацию, ведь даже сами данные, лежащие в основе плана, могут устареть[256]. Этот фактор учитывают опытные реалисты, он помогает отличать их от оппортунистов, фантазеров, обывателей и педантов[257]. Но суждения о том, как именно рассчитывать время в политике, в настоящее время сколько-нибудь систематически не представлены.

Пока мы не проясним для себя эти вопросы, остается, по крайней мере, помнить, что такая проблема существует, проблема чрезвычайной теоретической сложности и практического значения. Это поможет нам чтить платоновский идеал, не разделяя поспешных выводов автора о порочности тех, кто не прислушивается к голосу разума. В политике трудно к нему прислушиваться, поскольку там вы пытаетесь подогнать друг под друга два процесса с разной моделью развития и скоростью движения. В отсутствие острого и придирчивого разума политическая борьба будет по-прежнему нуждаться в природном уме, силе и недоказуемой вере, то есть в том, что разум не в состоянии ни обеспечить, ни контролировать, потому что эти факты нашей жизни невозможно расчленить и, соответственно, понять. Методы социальной науки несовершенны; принимая многие серьезные и случайные решения, мы играем с судьбой, полагаясь на интуицию.

Но на уровне интуиции мы можем закрепить веру в разум. С помощью нашего природного ума и силы мы можем построить для разума некий плацдарм. За нашими картинами мира мы можем попытаться разглядеть перспективу развивающихся событий. И при возможности сбежать от неотложного настоящего, мы должны позволить этой перспективе управлять нашими решениями. Впрочем, даже при наличии воли и желания считаться с будущим, мы раз за разом обнаруживаем, что не знаем наверняка, как действовать в соответствии с велением разума. Число человеческих проблем, при решении которых разум готов нам указывать, невелико.

В милосердии к своим собратьям, которое проистекает из самопознания и неоспоримой веры в то, что никто из нашего живущего в группах вида не одинок в стремлении к более дружелюбному миру, присутствует благородная неискренность. Люди кривляются друг перед другом так часто, что далеко не все гримасы важны. А там, где много неясного, где приходится поступать, основываясь на догадках, есть огромный запрос на соблюдение правил приличия, и приходится жить с верой в добрую волю. Мы не можем доказать, что так всегда и будет, как не можем объяснить, почему ненависть, нетерпимость, подозрительность, фанатизм, скрытность, страх и ложь являются семью смертными грехами против общественного мнения. Остается лишь настаивать, что им не место в обращении к разуму, что они – яд замедленного действия. И, опираясь на определенное видение этого мира, который переживет и наши личные трудности, и нас самих, мы можем питать к ним искреннее предубеждение.

Нельзя позволить страху и фанатизму проникнуть в нас столь глубоко, что мы, раздраженно всплеснув руками, потеряем интерес к развитию событий, поскольку потеряли веру в будущее человека. Причин отчаиваться нет, ведь все те «если», от которых, по словам Джеймса, зависит наша судьба, как и прежде многозначны. Да, мы видели много жестокости, но так как для нас она была неестественной, она не закрепилась навсегда. Да, были Берлин, Москва, Версаль, был период 1914 по 1919 годы, однако настоящего Армагеддона не было, хотя мы использовали эту метафору. Чем более реалистично люди смотрят на жестокость и всеобщую истерию, тем больше у них есть права говорить: учитывая кровавую войну, совсем не глупо считать, что только умом и мужеством нельзя обеспечить достойную жизнь.

Каким бы огромным ни был тот ужас, ему поддались не все. Были продажные, но были и неподкупные. Были хаос и неразбериха, но были и чудеса. Было очень много лжи. Были люди с желанием рассказать правду. Можно отчаиваться, что у нас никогда не будет трех голов, хотя Бернард Шоу даже здесь не теряет надежды. Но нельзя терять надежду на то, что, благодаря человеческому качеству, проявленному человеческим существом, могут открыться какие-то новые возможности. И если среди всех бедствий, выпавших на это десятилетие, вы не встречали мужчин и женщин, которых хотели бы увидеть вновь, и у вас не было приятных моментов, которые вы хотели бы повторить, даже Господь не сумеет вам помочь.