Уолтер Липпман – Общественное мнение (страница 15)
Когда, например, в четвертом веке до нашей эры Аристотель выступал в защиту рабства перед лицом растущего скептицизма[56], афинские рабы в большинстве своем мало отличались от свободных граждан. Альфред Циммерн цитирует забавный отрывок пера Старого олигарха[57], объясняющий хорошее обращение с рабами. «Если бы гражданин имел законное право избить раба, то афинянина часто принимали бы за раба или чужеземца и подвергали побоям… поскольку не только одежда афинянина не лучше, чем у раба или чужеземца, но и во внешности нет никакого превосходства».
Отсутствие различий, естественно, привело бы к разрушению института рабства. Если и свободные люди, и рабы выглядят одинаково, то почему к ним нужно по-разному относиться? Именно эту путаницу Аристотель хотел устранить в первой книге своей «Политики». Инстинктивно верно он понял, что для оправдания рабства необходимо научить греков такому взгляду на своих рабов, который соответствовал бы продолжению рабства. Поэтому он заявил, что есть существа, которые являются рабами по природе. Ведь раб по природе – тот, кто может принадлежать другому (потому он и принадлежит другому)…[58]. Все это, по сути, значит, что всякий, кто попадает в рабство, по своей природе предназначен быть рабом. За этим утверждением нет логики, его не выводили как теорему, и логика здесь ни при чем. Это стереотип, или точнее, его часть. Остальное читаем ниже.
Утверждая, что рабы понимают разумное, но сами пользоваться разумом не могут, Аристотель настаивает: «…природа желает, чтобы и физическая организация свободных людей отличалась от физической организации рабов – у последних тело мощное, пригодное для выполнения необходимых физических трудов; свободные же люди держатся прямо и не способны к выполнению подобного рода работ, зато они пригодны для политической жизни»[59]. Отсюда ясно, что одни люди свободны по природе, а другие – рабы…
Если задать себе вопрос, что не так с аргументацией Аристотеля, становится ясно: он изначально возвел высокий барьер между собой и фактами. Когда он заявил, что те, кто являются рабами, предназначены ими быть по своей природе, он вмиг отмел роковой вопрос, являются ли конкретные люди, которые оказались в рабстве, теми людьми, которым природа предназначила быть рабами. Поскольку этот вопрос наложил бы на каждый случай рабства тень сомнения. А так как сам факт рабства не являлся доказательством того, что человеку суждено было быть рабом, не осталось бы никаких надежных критериев. Поэтому Аристотель полностью исключил сие вредное сомнение. Те, кто являются рабами, предназначены быть рабами. Каждому рабовладельцу надлежит считать своих рабов рожденными таковыми. Подтверждением их рабской природы служит то, что эти люди выполняют рабскую работу, они умеют ее выполнять, и такой рабский труд им физически по силам.
Идеальный стереотип! Для его формирования не используется разум. Он – следствие восприятия, когда некая характеристика накладывается на данные наших органов чувств еще до того, как данные доходят до интеллекта. Стереотип – это нечто устоявшееся, как бледно-лиловые окна на Бикон-стрит или привратник на бале-маскараде, который судит, уместен костюм у гостя или нет. Нет ничего более закоснелого, не поддающегося критике, чем стереотип. Он накладывает отпечаток на события в момент фиксации этих событий. Именно поэтому повествования путешественников часто представляют собой интересный рассказ о том, что путешественник взял с собой за границу. Если он повез с собой свой аппетит, пунктик насчет кафеля в ванной комнате, убежденность в том, что пульмановский вагон – вершина человеческого комфорта, и веру в то, что чаевые надо давать официантам, водителям такси и парикмахерам, но никак и никогда станционным смотрителям и швейцарам, то его Одиссея будет изобиловать описанием еды, хорошей и плохой, ванных процедур, проделок в вагоне-купе и постоянной нехватки денег. Или, при более серьезном настрое, путешественник может во время турне побывать в известных местах. Прикоснувшись к основанию и бросив беглый взгляд на сам памятник, он уткнется в путеводитель, прочитает каждое слово и двинется к следующей достопримечательности. А впоследствии вернется с компактным и системным впечатлением от Европы, оценив ее в одну или две звезды.
В какой-то мере стимулы внешнего мира, особенно выраженные словами (напечатанными или произнесенными), вызывают некоторую часть системы стереотипов, поэтому сознание человека единовременно занимают и фактические ощущения, и предубеждения. Они смешиваются, как если бы мы смотрели на красный цвет через синие очки и видели зеленый. Если объект, на который мы смотрим, благополучно соответствует нашим ожиданиям, то стереотип подкрепляется. Так бывает, когда, например, человек заранее знает, что японцы хитры, и, к несчастью, сталкивается с парочкой непорядочных японцев.
Если опыт противоречит стереотипу, то случается одно из двух. Если человек уже закостенел или ему крайне неудобно пересматривать свои стереотипы из-за какой-то явной выгоды, то он отмахивается от противоречия, считая его исключением, лишь подтверждающим правило, компрометирует свидетеля, находит в случившемся некий изъян и умудряется все забыть. Но если у него остаются еще любознательность и непредвзятость, то он принимает во внимание новизну события, и в результате меняется картина мира. Порой, если случилось что-то из ряда вон, и человек ощутил некую неудовлетворенность своей сложившейся схемой, его может так это потрясти, что он перестанет доверять всем общепринятым взглядам на жизнь и будет считать, что ничто в жизни не будет «как ожидается», и это нормально. В исключительном случае, особенно если человек литературно образован, он может пожелать вывернуть моральный канон наизнанку, и тогда героями его рассказа станут Иуда, Бенедикт Арнольд[60] или Чезаре Борджиа.
Роль этого стереотипа можно проследить в немецких историях про бельгийских снайперов. Как ни странно, впервые они были опровергнуты организацией немецких католических священников, известной как «Пакс»[61]. Само по себе существование историй о кровавых бесчинствах ничем не примечательно, равно как и то, что немецкий народ с радостью им поверил. Зато примечательно, что большая консервативная группа патриотически настроенных немцев уже 16 августа 1914 года принялась опровергать поток льющейся на врага черной лжи, хотя тот имел огромное значение, поскольку успокаивал озабоченную совесть их соотечественников. Зачем ордену иезуитов разрушать вымысел, столь важный для боевого духа Германии?
Процитирую здесь слова ван Лангенхова: «Едва немецкие войска вошли в Бельгию, как поползли странные слухи. Они передавались из уст в уста, их печатала пресса, и вскоре они проникли в каждый уголок Германии. Говорили, что
Народ доверчиво поверил в эти россказни. Высшие государственные власти, не задумываясь, их одобрили и поддержали своим авторитетом… В результате общество в Германии взбудоражилось, прорвалось сильное возмущение, направленное
Протестанты дали возможность возродиться в умах давней ненависти на религиозной почве и обрушились на католиков. Так развязали новую борьбу за культуру, новый „
Вполне возможно, что действительно стреляли снайперы. Было бы очень странно, если бы каждый разгневанный бельгиец бросился в библиотеку, открыл учебник по международному праву и стал читать, имеет ли он право стрелять в попирающих мостовые его родных улиц проклятых неприятелей. Не менее странным было бы, если бы армия, никогда не бывавшая под обстрелом, не считала бы каждую летящую в свою сторону пулю незаконной в силу причиняемого неудобства, и даже нарушающей правила военных тактических учений на карте, которые и составляли весь ее опыт военных действий. Можно себе представить это болезненное стремление убедить себя, что люди, с которыми делают такие ужасные вещи, сами, должно быть, ужасные. Похоже, так эта легенда и раскручивалась до тех пор, пока не достигла ушей цензоров и пропагандистов, которые (неважно, верили они в нее сами или нет) увидели в ней ценность и выпустили ее для граждан Германии. А граждане тоже не сильно огорчились, обнаружив, что люди, к которым они применяли насилие, были не совсем людьми. И, самое главное, так как легенда шла от героев страны, в нее нельзя было не верить, иначе ты не был патриотом.