Умберто Эко – Таинственное пламя царицы Лоаны (страница 71)
Через полчаса, подгоняемые остервенелым лаем собак за спиной, но с другого склона горы, убегая от этого лая, мы достигли наконец долины. Вот и дорога. Невдалеке грузовик Джиджо ждал нас в лесочке. Граньола махнул казакам: полезайте в кузов.
– Еду с ними, сам их передам бадольянцам, – сказал он. Мне в глаза он не смотрел. Было видно, что торопится услать меня скорее. – Ты иди к себе домой. Был молодцом. Заслужил медаль. Об остальном не думай. Выполнил долг. Никакой вины. Вина не на тебя, а на меня ляжет.
Я вернулся мокрый, в поту, хотя и с холода, в полном изнурении. В своей комнате я уж готов был провести остаток ночи без сна, однако вышло еще хуже. Я отключался на минуту-другую, дяди Гаэтано тут же выскакивали из нутра шкафа и танцевали с перерезанным горлом. Подскочила температура. Я должен исповедаться, должен, должен, должен, твердил я себе в забытьи.
Но главный ужас обнаружился, когда наступило утро. Поднявшись вовремя, чтоб попрощаться с отцом, я вел себя странно, и мама не могла никак понять, отчего я такой. Так, слово за слово, мы дотянули примерно до середины утра, и тут явился Джиджо и вызвал деда и Мазулу. Когда он прощался с ними через некоторое время, я ему махнул, он по пути свернул в виноградник и в разговоре сразу все мне выложил.
Граньола довез казаков до бадольянцев, затем на той же машине с Джиджо поехал обратно в Солару. Бадольянцы сказали, что ночами опасно перемещаться без оружия. Они прослышали, что под Солару подтягиваются чернобригадовцы, в подкрепление немцам, поэтому главное – осторожность. И выдали Граньоле карабин.
От развилки на Виньолетту, в два конца, туда и обратно, поездка заняла три часа. Они вернули машину на подворье кума Берчелли. И двинулись пешком в Солару. Вроде дело было сделано. Ни звука не было слышно. Они себе топали по дороге. Туман был сильный, но начинало светлеть, светало. Оба приходили в себя после ночных подвигов, говорили не таясь, громко, хлопали друг друга по плечу. Хлопали и не заметили, что во рву засада. Так и вышло, что чернобригадовцы взяли их тепленькими на ближнем подходе – в двух километрах от бурга. Тепленькими и с ружьями. Что ни пой… и что было петь. Их швырнули в машину, назад, между сиденьями. Чернобригадовцев было пятеро, двое сели вперед, другие двое сели внутрь прямо к ним, еще один высматривал дорогу с подножки.
Их даже не связывали, двое чернобригадовцев с автоматами на коленях сидели над ними, а они были там вповалку как два мешка.
Как вдруг до Джиджо дошел какой-то странный звук, будто порвали холст, и в лицо ему брызнула липкая влага. Видно, фашисты тоже услышали хрип, засветили фонарь – и все увидели Граньолу с перерезанным горлом и со скальпелем в руках. Фашисты принялись метаться и богохульствовать, машину остановили и с помощью того же Джиджо вытащили Граньолу на обочину. Граньола был мертвый, или почти мертвый, повсюду кровь. Подошли те трое – один с подножки, двое из кабины. И все ругались друг с другом. Что надо было доставить живым. Что его разговорили бы в комиссариате. Что их теперь сдадут в арест за то, что не связали задержанного при транспортировке.
Пока они ругались над трупом Граньолы, они, наверно, упустили из виду Джиджо. Тогда он сказал себе – сейчас или никогда. Он прыгнул вбок, через ров, где, ему помнилось, водоямина под кочкой. Те выпустили вслед очередь, но он уже скатывался кубарем в канаву, а оттуда в ближайший лес, в глушь. В тумане легче было бы отыскать иглу на сеннике. Фашистам не было расчету поднимать большой хай, лучше им было поздорову свалить подальше тело Граньолы и двигать в свой комиссариат, создавши видимость, будто бы ночью никого не задерживали, тогда никто с них ничего и не спросит.
Так что утром, когда машина Черных бригад отбыла в расположение немцев, Джиджо с ребятами отправился на место событий, они пошарили по канавам и рвам и быстро нашли Граньолу. Соларский священник не согласился отпевать покойника в церкви, как анархиста и самоубийцу. Но дон Коньяссо сказал, что отпоет в молельне, потому что господу виднее, как с кем обходиться. Виднее, чем его священникам.
Граньола был мертв. Он спас казаков, отправил домой меня, потом умер. Я превосходно понимал, как это было. Он мне неоднократно рассказывал это – превентивно. Он был слабак и боялся, что, если его возьмут и станут пытать, он выдаст, подставит под удар товарищей. За них и умер. Вот эдак. Шурхх… Как резал пленных немцев. Немедленно – возмездие. Сильный номер слабака. Расплатился за единственное насилие. И избавился от угрызения, которое не имел сил терпеть. Вдобавок всем вставил – фашистам, немцам и господу – одновременно. Так просто. Шурхх.
А я был жив. И не мог себе простить этого.
И тут поплыли воспоминания, будто раздернулся туман. Лежу и вижу: партизаны с победой входят в Солару. 25 апреля слышим, что освободили Милан. Люди высыпали на улицы. Партизаны стреляют в воздух. Партизаны въезжают в город, облепивши крылья драных полуторок. Через несколько дней, я вижу, по аллее конских каштанов на велосипеде катит к нам в Солару незнакомый военный в оливково-зеленой униформе. Отрекомендовывается: бразилец. Он с веселым видом приехал посетить нас, как экзотическую местность. Как, бразильцы тоже воюют в армиях союзников? Нам это было до тех пор неизвестно. Странная война.
Проходит какая-то неделя, вступает первое подразделение американцев. Все они негры. Натягивают палатки посередине двора молельни. Мы сразу становимся друзьями. Главный мой друг – капрал, католик, у него в кармане мундира уложен образок Святого Сердца. Он дал мне газеты с комиксами про Крошку Эбнера и Дика Трейси. Он дал мне несколько жвачек. Я жевал эти жвачки бесконечно, вынимая перед сном изо рта и храня в стакане, как старичок вставную челюсть. Капрал дал мне понять, что хотел бы попробовать спагетти. Я в восторге, приглашаю его домой, Мария собирается сготовить аньолотти и соус из зайца. Но только мы заходим в дом, мой капрал замечает, что в саду – другой черный, этот другой – в звании майора. Капрал ретируется в смущении.
Американцы искали хороших квартир для своего комсостава, обратились и к моему деду, и семья предоставила американскому командованию хорошую комнату в левом флигеле, ту самую комнату, которую впоследствии Паола переоборудовала нам под спальню.
Майор Мадди, полноватый, с улыбкой как у Луи Армстронга, кое-как приспособился беседовать с дедом. Он знает несколько фраз по-французски, на том единственном языке, который полагалось знать у нас в качестве иностранного. Он обменивается французскими любезностями с моей мамой и другими дамами, пришедшими в гости глянуть на освободителя. Пришла даже та фашистка, что ненавидела арендатора. Все пьют чай в саду, на столе лучший сервиз, рядом – далии. Майор Мадди говорит «мерси боку» и «уи, мдам, муа осси эм ле шампань». Он ведет себя с заторможенной вежливостью чернокожего, наконец-то принятого в доме белых, и вдобавок в состоятельном доме. Дамы перешептываются: видите, он галантен, а нам-то их изображали как пьяных хамов.
Поступает сообщение о капитуляции Германии. Гитлера нет в живых. Война оканчивается. В Соларе празднуют на всех улицах, обнимаются, пляшут под аккордеон. Дед принимает решение – немедленно переезжать в город, невзирая на то что лето только начинается. Но мы за эти годы накушались деревни досыта, с нас достаточно.
Выхожу из своей трагедии в толпу счастливых сограждан, неся в душе двух зарезанных немцев и Граньолу, девственника и мученика, пострадавшего за страх, за любовь и за принципы.
Я так и не нашел в себе смелости сходить к дону Коньяссо исповедаться… В чем, кстати? Что ли в том, чего я не совершал и даже не видел, а только угадывал? Не имея за что просить прощения, и не будешь прощен.
Достаточно, чтобы чувствовать себя проклятым – бессрочно.
Глава 17
Осмотрительный отрок
«До чего я убиваюсь и грущу, что случайно, боже, грех я допущу» – учили меня этому у дона Коньяссо, или это я мурлыкал, переселяясь в городскую квартиру?
В городе теперь улицы ярко освещены, люди гуляют вечером, люди пьют пиво и шатаются по набережной, есть кафе-мороженые, и открылось несколько летних кинотеатров. Мне одиноко. Соларская компания осталась в Соларе. Джанни еще не вернулся в город – мы увидимся только в сентябре. Остаются прогулки с родителями. Я слегка стесняюсь: за руку держаться я уже перерос, а один ходить не дорос. В Соларе такого вопроса не стояло. Свобода.
Мы активно посещаем кино. Обнаруживается – от войны можно излечиваться чечеткой, и Джеймс Кэгни в «Янки дудл денди» открывает мне глаза на существование Бродвея…
Чечетка была и в старых фильмах Фреда Астера, но у Джеймса Кэгни она злее, освободительнее: жизнеутверждающий топот. У Астера – дивертисмент, у Кэгни – агитация, причем патриотическая. Агитацию, проводимую посредством танца, я встречаю впервые. Вместо гранаты – лаковые туфли, в зубах цветок. Прелесть подмостков как модели жизни: так и судьба неотвратима,
«Касабланка». Виктор Ласло поет «Марсельезу»… Значит, в собственной трагедии я подрядился на правильную роль… Рик Блейн стреляет в майора Штрассера… Был прав Граньола, такова война. Отчего Рик расстался с Илзе Лунд? Значит, любить нельзя? Сэм – это в моем случае майор Мадди. Но кто же Угарт? Может, Граньола, закомплексованный и хворый слабак, попавшийся палачам из Черных бригад? Нет, такая саркастическая ухмылка могла быть только у капитана Рено. Однако в финале фильма он уходит от зрителя вглубь, в туман, вместе с Риком, и держит курс на бригаду Сопротивления, в Браззавиль.