Squilli, macchine, bandiere,
scoppi, sangue, dimmi tu,
che succede cammelliere?
E la saga di Giarabub!
Colonnello non voglio il pane
dammi piombo pel mio moschetto,
c’è la terra del mio sacchetto
che per oggi mi basterà.
Colonnello non voglio l’acqua
dammi il fuoco distruggitore,
con il sangue di questo cuore
la mia sete si spegnerà.
Colonnello non voglio il cambio
qui nessuno ritorna indietro
non si cede neppure un metro
se la morte non passerà.
Colonnello non voglio encomi,
sono morto per la mia Terra.
Ma la fine dell’Inghilterra
incomincia da Giarabub.
Средь пустыни в бликах света
дремлет пальма ночью лунной,
над песчаной жаркой дюной
реет башня минарета.
Только вдруг звучат все громче
взрывы, грохот, звуки труб…
«Что здесь делают, погонщик?»
«Тризну правит Джарабуб!»
«…Мне, полковник, не надо хлеба,
выдай пули мне и патроны,
и землицы смертного склепа
хватит голод мой утолить.
Мне, полковник, не надо фляги,
ты поддай огоньку позлее,
в сердце хватит крови-отваги,
чтобы жажду навек залить.
Мне, полковник, не надо смены,
здесь никто не ушел с позиций.
Нет ни страха тут, ни измены,
только смерть нас может сменить.
Мне, полковник, хвалы не надо…
Стон последний с засохших губ:
знаю, гибель британского гада
возвестил собой Джарабуб!»
s’affioca, e il buono incenso del turibolo,
forse è la nebbia che fa opaca l’aria.
Пасмурно и грустно на уединенной
улице, и прямо у дверей блудилища
воскурился ладан, будто из святилища —
то туман клубится в дымке помутненной.
«Лили Марлен» появилась сразу следом за энергичным «Другом Рихардом». Не то германцы были меланхоличнее нас по темпераменту, не то за это время что-то разладилось, но только друг Рихард явно повесил нос, ему обрыдло шагать по колено в грязи, и он мечтал как можно скорее очутиться опять под фонарем. По одним уж только официальным песням можно судить, куда идет жизнь и как меняется настроение. Целью являлась уже не победа, а уютная грудь «питаны», приунылой, как и ее клиенты.
Когда стихло первоначальное ликование, пришла привычка не только к затемнению и, полагаю, к бомбежкам, но и к голоду. Иначе зачем было рекомендовать юным балиллам в 1941 году разводить на балконах огороды? Имелась, видимо, нужда в этих четырех морковках. А почему балилла вдруг перестал получать вести с фронта от своего папы?
Любимый папа,
Вот я пишу тебе, и от тревоги
Почти не повинуется рука.
Уже который месяц ты в дороге
И весточки не шлешь издалека.
Пишу и плачу светлыми слезами,
Но это слезы гордости, поверь.
Вот у меня стоит перед глазами,
Что ты вернулся, постучался в дверь.
Сражаемся и мы, моя забота —
Трудиться и терпеть, как весь народ.
Я выполняю скромную работу —
Полю и поливаю огород. 
