Помню, как во сне, я твой любимый рот.
Когда рассеется туман,
Вернусь я из далеких стран
К тебе, Лили Марлен,
К тебе, Лили Марлен.
Когда рассеется поздний туман, Wenn sich die späten Nebel drehn. Нет, не мог я тогда понимать, кто же выстаивает ночи под фонарем (думаю, что недоумевал по другому поводу: как это горели фонари по ночам в Германии, разве у них не было обязательного затемнения?). Я не понимал, что печальный голос течет из уст таинственной «питаны», именно такой женщины, которая «торгует сама по себе». Прошло много лет, я выписал из Кораццини четверостишие, где это наконец разъяснилось:
Torbido e tristo nella solitaria
via, davanti la porta del postribolo,
Si scioglie la neve,
la nebbia, la brina
quei turpi inglesi
che pernottano in cantina
tracannando bottiglie,
succhiando pastiglie
domandano ai topi
quando il tempo cambierà.
April non giunge
col vol di colombe
lancia dai cieli
pioggia di bombe,
lancia siluri a colpi sicuri
e l’Aprile d’Italia
che gloria ci dà…
Malvagia Inghilterra
tu perdi la guerra
la nostra vittoria
sul tuo capo fiera sta.
Adesso viene il bello,
adesso viene il bello,
isoletta di pescator
a nord ritornerai.
Adesso viene il bello,
adesso viene il bello,
Inghilterra, Inghilterra
la tua fin segnata è già.
Растаяли снеги,
тумана нет боле,
поганцы британцы
засели в подполе,
сосали бутыли,
отчаянно выли
и крыс вопрошали:
Весна не в начале?
В начале, Британия, грянул апрель!
И с неба летит шрапнель!
Не зря залезли
вы в катакомбы!
На вас мы с неба
обрушим бомбы,
метнем торпеды
своей победы.
Сдавайся, Британия, это конец!
И с неба летит свинец!
Жизнь лучше станет,
жить лучше станет,
ты сгинь, Британия,
рыбацкий островок.
Жить лучше станет,
жить лучше станет,
и твой, Британия,
конец уж недалек.
Inchiodata sul palmeto
veglia immobile la luna,
a cavallo della duna
sta l’antico minareto. 
