Умберто Эко – Таинственное пламя царицы Лоаны (страница 28)
У меня уж не оставалось сил даже прочитывать названия. Все-таки я протоптался на этом чердаке целую неделю. Да, конечно, следовало перечитать все с первой до последней строчки, но сколько же времени уйдет на это? Учитывая, что я начал складывать буквы в слоги приблизительно к концу пятого года жизни и что я был окружен этой печатной продукцией по меньшей мере до года окончания средней школы, по расчету получалось десять лет – никак не одна неделя. Прибавить еще те книги (детские, с большими картинками), что мне прочли вслух папа, мама и дед до того, как я научился самостоятельно читать.
Чтобы соорудить на основании этих бумаг самого себя, мне надлежало сделаться Фунесом Чудом Памяти, прожить по минутам все детство, каждый шелест ночной листвы и каждый аромат утреннего кофе с молоком. Не сдюжить. А что, если слова захотят остаться теми же словами, всего лишь только словами, сведут с ума еще хуже мои заболевшие нейроны и не позволят пропустить необходимый ток, призванный высвободить мои настоящие запрятанные воспоминания?
Как сумел, запихал все книги обратно в два шкафа и решил уходить с чердака. Однако по дороге наткнулся на штабеля коробок с надписями по бокам красивым, почти что готическим почерком: «Фашизм», «Сороковые», «Война»… Коробки явно водрузил туда лично дедушка. Другие ящики имели более современный вид – бесспорная дяди-тетина работа, втискивать что найдется во что попало, в ящики виноторговой фирмы братьев Берзано, в ящики с надписями «Борсалино», «Настойка Кампари», «Телефункен» (как, разве в Соларе было радио?).
Нет, сейчас я не в силах подступаться к такой работе. Выйду прогуляюсь по холмам и долам, ящиками займусь позднее. Я был изнурен. Не исключаю, что у меня поднималась температура.
Приближался закатный час, Амалия подавала голос из кухни, возвещая «финанцьеру», – пальчики оближете. Первые нечеткие тени воцарялись в сокровенных уголках чердака. В них оживали Фантомасы, готовясь к нападению – прыжком насесть мне на плечи, связать веревками, подвесить над пропастью, над бездонным колодцем. Демонстрируя, фактически, что я совершенно не тот мальчишка, которым стремлюсь заново стать, я бесстрашно сунулся в темный угол. И там был опять атакован запахом плесени.
Запах шел из ящика. Я ухватил тот ящик и переволок под окно, впускавшее последний свет вечера. Под крышкой была дополнительная обклейка из пергаментной бумаги. Отодрав и ее, я воткнулся пальцами в толстый слой мха, настоящего мха, хотя и засушенного. Там бы достало пенициллина, чтобы за неделю выписать домой вчистую всех излечившихся пациентов целой «Волшебной горы», адье вам, изысканные беседы Нафты и Сеттембрини. Дернины с травой, вместе со слоем гумуса, объединявшим комья, развернуть этот странный ковер – получится травяное покрытие размером с дедовский стол. Не знаю, каким уж чудом, то ли благодаря особой влажности воздуха под пергаментной наклейкой, то ли благодаря многочисленным мокрым зимам и тем дням, когда по чердаку лупили дождь, снегопады и град, мох сохранял родной запах, едкий, живой и щиплющий.
Под слоем мха, погребенные в кудрявые стружки, – бережно снимай, бережно, не повреди то, что под стружками упрятано, – деревянная или картонная хижина, вся в раскрашенных декорациях из папье-маше, с крышей из прессованной соломы; соломенная и деревянная мельница, колесо еще способно скрипуче вращаться, а дальше – домики и шалаши, крашеный картон, явно для задника, для размещения на высокую подставку в форме горы за задами хижины, тем самым образуется эффект перспективы. Покопавшись в стружках, я сумел выкутать пастухов, несущих на плечах барашков, и точильщика, и мельника с двумя ослами, и крестьянку с корзиной фруктов на голове. Двое волынщиков, арап с двумя верблюдами, а вот и сами Волхвоцари собственной персоной, пропахшие плесенью, а вовсе не ладаном и миррой, и, наконец, главные герои – осел, бык, Иосиф, Мария, ясли, младенец и пара ангелов с растопыренными руками, их изумление длится уже более ста лет. Следом за ангелами – золотая комета, свернутое в трубочку небо с золотыми звездами по сини, металлическая кювета с налепленным внутри цементом, изображающая ложе реки, с отверстиями для впуска и выпуска воды, и вдобавок – задержавшая меня на полчаса к ужину, приведшая в недоумение стеклянная кружка с выведенными с обеих сторон длинными шлангами из каучука.
Рождественский вертеп в полном комплекте. Я не ведал, были ли мой дед и мои родители религиозны (может быть, мама – да, иначе почему держала «Филофею» у кровати), но нет сомнения, что каждое Рождество кто-то из членов семьи эксгумировал ящик, чтобы в одной из парадных комнат оборудовать полный вертеп. Особое чувство восторга перед чудной картиной, мне кажется, я сумел уловить и сейчас. Ох, не принадлежит ли и оно к коллекции общих мест? И все-таки статуэтки приглашали меня вспомнить еще нечто особое, личное, не имя, а какой-то образ, что-то не встреченное мною под крышей, но где-то упрятанное в доме, в одной из комнат.
Чем были для меня рождественские вертепы? Иисус, Фантомас, Рокамболь или сборник «Корзина», плесенно-ладанные Волхвоцари или посаженные на кол недруги Великого Визиря – что было главнее для меня в одиннадцать лет?
Ясно, что неделя на чердаке была протрачена совершенно напрасно: я снова переглядел страницы, читанные в мои шесть, и в мои двенадцать лет, и в мои пятнадцать, и поминутно умилялся на разные трогательные детальки. Но память восстанавливают не так. Память сплавляет, исправляет, преобразовывает, конечно, но память и учитывает хронологическую перспективу. Людям положено понимать, когда что случалось, в семь или в десять лет. Вот и я четко чувствовал разницу между днем пробуждения в больнице и днем отъезда в Солару, а также понимал, что между первым и вторым был интенсивный период взросления, изменения взглядов, освоения опыта. Но, увы, при этом в меня попадало все одновременно и вперемешку. В детском же возрасте я не заглатывал все сразу. А ныне заглатывал, вот и одурел, как белены объелся.
Следовало отказаться от «большой жратвы» в смысле этих старых книжек. Надлежало разложить все по порядку, продвигаться поступательно. А как разделить, что относится к моим восьми, что – к тринадцати годам? Вдумавшись, я понял: среди ящиков непременно должны быть складированы школьные тетради и учебники. Это мне и надлежало найти. А потом читать год за годом, постепенно, с расстановкой.
За ужином проинтервьюировал Амалию о вертепе. Да, дед им много занимался, строил его с душой. Нет, дед ни в коей мере не был религиозен. Но вертеп – это вроде королевских рожков, без вертепа Рождество не в Рождество, не будь внуков, дед, не исключается, сам бы себе вертепы строил. Работа начиналась в первые дни декабря. На чердаке, если порыться, где-то стоит еще вся большая кулиса, на которую навешивали небо, с крошечными лампочками, спрятанными в падугах, – для мерцания звезд.
– Какой славный вертеп делал ваш покойный дедушка, каждый год от такой красоты все чуть не плакали. Речку там устраивал настоящую из воды, помню, как-то вся вода на мох вытекла, мох-то с торфом в тот как раз год привезли совсем новенький, и вдруг глядим, а он зацвел. Голубенькие цветики такие – уж точно чудо божие. Приходский священник являлся проведать то чудо, в честь Младенчика народившегося, даже не мог поверить собственным глазам, как приходил.
– А как дед воду устраивал?
Амалия покраснела и замялась, потом все же выпалила:
– А приставлял на задах вертепа, я сама видела, каждый год помогала покойному вашему дедушке разбирать вертеп после Крещения… там в ящике, поди, еще лежит… Такая бутыль без горлышка. Видели? Так вот, в нынешние времена этим уже не пользуются, однако прежде, с разрешения, оно употреблялось, чтобы ставить клистир. Знаете клистир? Ну слава те господи, что не придется объяснять, а то я стесняюсь. И ваш покойный дедушка удумал поставить за вертепом эту клистирную кружку, и трубки так он прилаживал, что вода вытекала сперва вниз, а потом восходила обратно наверх. Чудо сущее, вы уж поверьте мне, что твое кино, бесподобное сооружение!
Глава 8
Когда я слышу передачу
В первый раз за три недели я все же выполнил намеченное – спустился в деревню и попросил аптекаря померить давление. Слишком высокое. Сто семьдесят. Гратароло, когда меня выписывал, велел держать давление не выше ста тридцати. Оно и было сто тридцать в день моего переезда в Солару. Аптекарь сказал, что сразу после перехода в городок из Солары давление, понятно, высокое. Утром в постели после сна показатели наверняка ниже. Я же подумал, что дело не в походе. Дело в том, что я проводил день за днем в жуткой ажитации.
Я позвонил Гратароло, он спросил, делал ли я что не положено, и мне пришлось признаться, что я таскал ящики, выпивал одну бутыль вина за обедом, а другую за ужином, курил по двадцать «житан» за день и перевозбуждался до тахикардии. Гратароло разразился упреками. Да понимаю ли я, чем это чревато. Если давление снова подскочит, может случиться новый инсульт, после которого я уж так запросто не выкарабкаюсь. Я обещал, что возьмусь за ум. Он повысил дозировку лекарств. Добавил какие-то новые таблетки для вывода из организма солей с мочой.