Ульяна Соболева – Варвар. Его невинный трофей (страница 2)

— Что?

— Ты станешь собственностью моего босса. Он решит, что с тобой делать.

Мать взвыла. Истерично, пронзительно, как раненое животное:

— Нет! Не трогайте ее! Возьмите меня! Я пойду! Я сделаю что угодно!

Шакал рассмеялся. Коротко, зло, без радости:

— Тебя? Наркоманку сорока пяти лет с гнилыми венами и беззубым ртом? Кому ты нужна? Даже бомжи не возьмут бесплатно.

Он повернулся ко мне:

— А вот дочь — совсем другое дело. Молодая, красивая, здоровая, чистая. Девственница. Образованная. Она подойдет. Она стоит пяти миллионов. Может быть.

Мать бросилась к нему на коленях, схватила за ноги:

— Умоляю! Не забирайте ее! Она все, что у меня есть! Единственное!

— Надо было думать раньше, — холодно бросил Шакал.

Один из охранников — массивный, с бритой головой и шрамом — оттолкнул ее ногой. Не сильно, но достаточно. Мать упала на бок, ударилась головой о ножку журнального столика. Хрустнуло. Кровь потекла из рассеченной брови.

— Мама! — Я кинулась к ней.

— Оля... доченька... прости... прости меня... — Она цеплялась за меня мокрыми, холодными руками. — Я не хотела... я думала... я просто думала...

— Ты никогда не думала! — Я оттолкнула ее. Встала. Посмотрела на Шакала: — Что... что он сделает со мной?

— Не знаю. Это решать ему, не мне. — Шакал пожал плечами. — Может, оставит служанкой. Может, одной из жен сделает. Может, продаст дальше. Как решит. Ты теперь вещь, Ольга. Товар. Собственность.

— Хватит сцен, — бросил он охранникам. — Покажите девку боссу. Пусть Варвар сам решит, стоит ли она того, чтобы везти.

Меня схватили за руки. Рывком подняли на ноги. Я попыталась вырваться — бесполезно. Руки как железные тиски.

— Отпустите меня!

Меня поволокли в центр гостиной, поставили лицом к окну — там свет фонаря с улицы, ярче. Охранник сзади держал за плечи. Больно. Пальцы впивались в кожу через свитер.

Мать кричала, пыталась встать, падала снова, ползла за мной:

— Не трогайте ее! Оля! Оля, прости!

Шакал набрал номер на телефоне. Видеозвонок. Я слышала гудки. Один. Два.

Ответили.

— Шакал. — Голос из динамика низкий, хриплый, властный. С сильным акцентом. Чеченский? Дагестанский?

— Варвар. — Шакал говорил уважительно, почти подобострастно. — Я у той наркоманки, что слила нас ментам. Дочь у нее одна. Двадцать три года, студентка медицинского, девственница, чистая. Хочешь посмотреть?

Пауза. Длинная. Я слышала дыхание из динамика. Медленное. Тяжелое.

— Показывай.

Шакал развернул телефон камерой ко мне.

Я не видела экран, но чувствовала взгляд оттуда. Тяжелый. Пронзительный. Оценивающий. Как будто он видел меня насквозь.

— Лицо ближе, — приказал голос.

Шакал шагнул вперед, приблизил камеру. Я инстинктивно отвернулась.

— Смотри в камеру, — холодно бросил Шакал.

Охранник сжал плечи еще больнее. Я поморщилась от боли, сжала зубы, подняла глаза.

На экране я увидела лицо.

Мужчина. Лет тридцати пяти, может чуть старше. Шрамы — много шрамов. Один — через левый глаз, от брови до щеки, толстый, белый, старый. Еще один — на лбу, диагональю. Третий — на скуле, короткий. Нос сломанный, неровный. Короткие темные волосы, черная щетина на подбородке. Но самое страшное — глаза. Черные. Пустые. Мертвые. Холодные, как лед зимой. Без эмоций. Без человечности.

Он смотрел на меня, как на вещь. На товар на рынке.

— Красивая, — констатировал он. Голос ровный, без интонаций. — Покажи ее. Всю.

Шакал отступил, снял меня камерой с головы до ног, медленно.

— Раздень ее, — сказал голос из телефона. Буднично. Приказ. Как «принеси воды» или «открой дверь».

Мир остановился.

— Что?! — Я дернулась. — Нет!

Мать завопила:

— Не смейте! Не трогайте мою дочь! Я убью вас!

Она попыталась встать, но охранник — тот, что моложе — толкнул ее обратно на пол. Она упала, ударилась боком о диван.

Охранник сзади скрутил мне руки за спину. Больно, очень больно, я вскрикнула. Второй — тот, что с татуировками — подошел спереди, схватил за край свитера.

— Не трогайте меня! Не смейте!

Я дергалась, вырывалась, но что я могла против двух мужчин? Ничего.

Рывок. Свитер задрался, поехал вверх. Я извивалась, кричала. Они стянули его через голову. Холодный воздух ударил по коже, я вздрогнула. Осталась в джинсах и простом белом хлопковом бюстгальтере. Самом дешевом, который нашла в магазине. Старом, растянутом.

Мать рыдала:

— Оля! Прости меня! Господи, прости меня! Оля!

— Дальше, — голос из телефона все такой же ровный, холодный.

— Нет... мамочка... помоги мне... пожалуйста...

Никто не помог.

Руки на застежке моих джинсов. Расстегнули пуговицу. Молнию. Я пыталась дернуться, но меня держали крепко. Стянули джинсы вниз, вместе с кроссовками. Я чуть не упала, охранник удержал.

Я стояла в белье. В старом, дешевом, белом белье. Дрожала — от холода, от страха, от стыда.

Мать билась в истерике на полу, царапала ногтями ковер, оставляя следы:

— Верните ее! Возьмите меня! Я сделаю что угодно! Убейте меня, но верните ее!

— Заткни ее, — бросил Шакал одному из охранников.

Молодой охранник подошел к матери, зажал ей рот рукой. Она извивалась, пыталась укусить, но он был сильнее. Держал крепко.

Шакал медленно обводил меня камерой. Спереди. Сзади. Сбоку. Приближая, отдаляя. Как на осмотре. Как на аукционе.

Из телефона — молчание. Долгое. Тяжелое. Я слышала только свое дыхание, частое, прерывистое, и приглушенные всхлипы матери.

Потом:

— Сочная, — констатировал голос. — Бедра широкие. Грудь маленькая, но нормально. Ноги длинные. Кожа чистая. Не наркоманка, не то что мать.

Он говорил обо мне как о скотине на базаре. Оценивал.