Ульяна Соболева – Варвар. Его невинный трофей (страница 1)
Ульяна Соболева
Варвар. Его невинный трофей
Глава 1
Я вернулась домой в половине одиннадцатого вечера, полностью вымотанная. Двенадцатичасовая смена в больнице выжала все соки — три операции подряд, бесконечные обходы, крики пациентов в послеоперационной, запах крови и хлорки, который въелся в кожу даже через три пары перчаток. Последнюю операцию — аппендэктомию у ребенка — мы едва довели до конца. Перитонит, осложнения, кровотечение. Хирург орал на медсестер, я подавала инструменты дрожащими руками, молясь, чтобы мальчик выжил.
Выжил. Пока.
Обычный четверг для студентки-практикантки пятого курса Первого медицинского. Обычный ад.
Ноги гудели так, что я с трудом поднялась по лестнице на четвертый этаж — лифт в нашей хрущевке не работал уже полгода. Жильцы скидывались на ремонт, но денег вечно не хватало. Как и на все остальное.
Я достала ключи из кармана потертой куртки — единственной теплой вещи, которая у меня была. Зарплату за практику еще не выдали, стипендия смешная, мама... мама все спускала на дозу.
Ключ провернулся в замке со знакомым скрипом. Я толкнула дверь и замерла на пороге.
Квартира была разгромлена.
Перевернутый столик в прихожей валялся на боку, одна ножка отломана. Ваза — та самая, что мне подарила бабушка перед смертью, единственная память о ней — лежала осколками. Керамика, расписанная вручную, теперь просто мусор. Зеркало на стене треснуто паутиной трещин. Куртки сорваны с вешалки, валяются на полу. Обувь раскидана.
Из гостиной доносились мужские голоса — низкие, спокойные, пугающе спокойные. И еще что-то. Пронзительные женские крики.
Мама.
Сердце бешено заколотилось, выбивая дробь где-то в горле. Адреналин ударил в кровь, разгоняя усталость за секунду. Руки задрожали. Ноги подкосились, но я заставила себя двигаться.
Я бросилась в гостиную, не думая, не осторожничая.
Картина, которую я увидела, выбила весь воздух из легких.
Мать сидела на полу у дивана, прижавшись спиной к стене. Ноги подобраны, руки обхватили колени, она раскачивалась вперед-назад, как маятник. Лицо опухшее, покрытое красными пятнами — плакала давно, много, истерично. Глаза безумные, красные, зрачки расширены. Накурена или уколота — не важно. Халат грязный, в пятнах непонятного происхождения, один рукав порван. Волосы — когда-то красивые, густые, русые — теперь седые, сальные, растрепанные, торчат в разные стороны. На руках, на венах сгибов локтей — свежие следы. Синяки, проколы, кровоподтеки, воспаленные шишки от неудачных попаданий.
Она опять кололась. Снова. Опять.
Сколько раз я говорила ей? Умоляла? Кричала? Плакала? Таскала из притонов? Вызывала скорую, когда у нее была передозировка?
Бесполезно. Все бесполезно.
Над ней стояли четверо мужчин.
Один — в дорогом черном костюме, тройке, белоснежной рубашке, галстуке, начищенных до блеска туфлях. Выглядел лет на тридцать, не больше. Лицо спокойное, даже красивое — острые скулы, ровный нос, аккуратная борода, коротко стриженные темные волосы с проседью на висках. Дорогие часы на запястье, перстень на пальце. Но глаза... глаза холодные. Карие, почти черные, без единой эмоции. Смотрел на мать с брезгливостью, как на таракана.
Трое остальных — явно охрана. Массивные громилы в кожаных куртках, черных джинсах, тяжелых ботинках с железными носами.
Один — особенно крупный, под два метра ростом, килограммов сто двадцать чистого мяса. Бритая голова, шрам через всю щеку от уха до подбородка, кривой, толстый, как гусеница. Руки как лопаты. Стоял, скрестив эти руки на груди, и смотрел на мать без выражения.
Второй — чуть помельче, но шире, как шкаф. Короткая стрижка, квадратная челюсть, сломанный нос. Руки покрыты татуировками — надписи, символы, какие-то знаки. На костяшках шрамы — боец, значит.
Третий — моложе остальных, лет двадцати пяти-семи. Худощавый, жилистый, нервный. Постоянно переминался с ноги на ногу, крутил в руках телефон. Глаза бегали по комнате, по мне, обратно. Неопытный, что ли?
— Мама!
Я упала на колени рядом с ней, схватила за плечи. Она была холодная, дрожала мелкой дрожью.
Все четверо обернулись на меня разом. Оценивающе. Медленно.
— Это кто такая? — спросил один из громил, тот, что с татуировками. Голос хриплый, акцент кавказский, сильный. — Соседка?
Мужчина в костюме присел на корточки рядом со мной. Я услышала запах дорогого парфюма, табака, кожи. Вблизи я разглядела его лучше — острые скулы, тонкие губы, маленький шрам над бровью. Красивый, если бы не этот мертвый взгляд.
— Ольга Викторовна Романова, — произнес он медленно, спокойно, будто читал досье. — Двадцать три года. Студентка пятого курса Первого Московского медицинского университета имени Сеченова. Средний балл четыре и восемь. — Он перечислял, не моргая. — Живете вдвоем с матерью, Мариной Сергеевной Романовой. Отец, Виктор Романов, умер восемь лет назад. Авария, пьяный за рулем. Родственников нет. Нет парня. Нет друзей, кроме однокурсницы Екатерины Соколовой. Девственница.
Последнее слово прозвучало как пощечина. Кровь ударила в лицо. Я почувствовала, как горят щеки.
— Откуда вы...
— Я все знаю о тех, кто должен моему боссу. — Он выпрямился, достал из кармана белоснежный платок, вытер руки, будто прикосновение ко мне его запачкало. — Меня зовут... впрочем, неважно. Называй меня Шакал. Так все зовут. Твоя мать задолжала очень, очень крупную сумму.
Я посмотрела на мать. Она раскачивалась, обхватив колени, бормотала что-то невнятное. Я разобрала только: «...простите... не хотела... простите...»
— Сколько? — Голос прозвучал тише, чем я хотела. Я сглотнула, повторила громче: — Сколько она задолжала?
— Пять миллионов рублей.
Мир качнулся. Я схватилась за край дивана, чтобы не упасть. Пять миллионов. Я бы копила всю жизнь, до старости, и не собрала бы такую сумму. Даже десятую часть.
— Это... это невозможно. У нас нет таких денег. Вы ошибаетесь...
— Не ошибаюсь. — Шакал скрестил руки на груди. — Три миллиона — долг за героин. Поставки шли полгода. Твоя мамаша брала в кредит. Обещала платить. Не платила. Два миллиона — проценты за просрочку. Пятьдесят процентов в месяц. Шесть месяцев. Считай сама.
Я не могла считать. В голове шумело. Три миллиона за героин? Полгода? Она кололась так много?
— Мы давали отсрочки, — продолжил Шакал, глядя на меня. — Терпели. Мой босс не любит убивать должников. Плохо для бизнеса. Мертвецы не платят. Но твоя мать... она превысила все лимиты.
Мать закричала:
— Я отдам! Клянусь! Дайте еще месяц! Я достану денег! Продам квартиру! Найду работу! Что угодно!
— Откуда? — Шакал посмотрел на нее с такой брезгливостью, будто она была тараканом. — Ты наркоманка. Сорок пять лет. Без работы десять лет. Без образования. С гнилыми венами и гнилыми мозгами. Кто тебя возьмет? Квартира? — Он усмехнулся. — Эта хрущоба стоит полтора миллиона, в лучшем случае. Где остальное?
Мать зарыдала в голос, закрыла лицо руками.
Шакал развернулся ко мне:
— Но дело не только в деньгах. Это было бы слишком просто. Твоя мать совершила предательство.
Он шагнул ближе. Я попыталась отодвинуться, но упёрлась спиной в диван.
— Она слила информацию о нашей сделке в полицию. Думала, что если мы сядем — долг автоматически спишется. Из-за нее трое моих людей сейчас сидят в СИЗО. Ждут суда. Двадцать лет им светит. Двадцать лет, Ольга.
Я медленно повернула голову к матери.
— Мама... скажи, что это неправда...
Она не ответила. Не подняла глаза. Ответ был в этом молчании.
— Мама!
— Я... я не хотела... — Она всхлипывала, вытирала слезы грязными руками. — Они... в полиции... обещали... что закроют долг... что помогут... я думала...
— Ты думала? — Голос у меня сорвался. — Ты вообще хоть раз в жизни думала? О ком-то, кроме себя?
— Оля... доченька... прости...
— Просчиталась твоя мамаша, — перебил Шакал. — Наши люди в полиции выяснили, кто слил. Быстро. И вот мы здесь.
Он достал из кармана дорогой смартфон, покрутил в руках.
— Долг должен быть оплачен. Это закон нашего мира. Деньгами его не оплатить — их нет и не будет. Кровью? — Он посмотрел на мать. — Можно было бы убить ее. Но это слишком просто. И бесполезно. Мертвая наркоманка никому не нужна.
Пауза. Тяжелая, давящая, как плита на грудь.
— Остается один вариант.
Он посмотрел на меня. Долго. Оценивающе.
— Ты. Ты станешь платой за предательство твоей матери.
Слова повисли в воздухе. Я не сразу поняла. Потом до меня дошло.