Ульяна Соболева – Варвар. Его невинный трофей (страница 13)

Зарема взяла чайник, налила себе чай. Медленно. Демонстративно. Отпила. Поставила чашку.

— Ты голодна?

— Нет. — Ложь. Я была голодна. Но не показала бы этого.

— Лжёшь. — Зарема усмехнулась. — Марьям рассказала, что ты три дня объявляла голодовку. Думала, Алихан отпустит тебя? Наивная дура.

Луиза хихикнула. Противный, визгливый звук.

— Он накормил тебя из своих рук, — продолжила Зарема. — Как собаку. На коленях. Правда?

Я молчала. Сжимала кулаки под столом так, что ногти впивались в ладони.

— Молчишь. Значит, правда. — Зарема наклонилась вперёд. — Запомни, девочка. Алихан делает с тобой что хочет. Когда хочет. Как хочет. Ты вещь. Игрушка. Он поиграет и выбросит. Как выбросил сотни до тебя.

— Сотни? — вырвалось у меня.

Луиза рассмеялась. Зарема тоже. Даже Марьям улыбнулась еле заметно.

— Ты думаешь, ты особенная? — Луиза заговорила впервые. Голос звонкий, ядовитый. — Ты думаешь, он хочет тебя? Ты одна из сотен шлюх, которых он трахнул и забыл. Ничего особенного.

Слова ударили как пощёчина. Я сглотнула ком в горле.

Не плакать.

Не показывать слабость.

— Алихан любит только меня, — продолжила Зарема. — Я его любимая жена. У меня скоро родится его второй ребёнок. А ты... — она оглядела меня с презрением, — ты — временная игрушка.

— В тебе нет сейчас ребёнка, Зарема, — холодно сказала Луиза. — Не лги.

Зарема покраснела. Сжала губы.

— Будет! Скоро будет! А ты пять лет замужем. Ни одного малыша. — Зарема усмехнулась. — Может, ты бесплодна?

— Заткнись! — взвизгнула Луиза.

— Хватит, — тихо сказала Марьям. Первый раз за весь завтрак. — Не при ней.

Обе замолчали. Марьям посмотрела на меня. В глазах что-то похожее на жалость. Или сочувствие. Потом ушла на кухню. Она сама у них как прислуга.

Мне не нужна твоя жалость.

Мне ничего не нужно от вас.

Марьям внесла еду. Поставила на стол блюда с фруктами, выпечкой, сырами, мёдом. Запах ударил в нос. Желудок скрутило от голода.

Луиза взяла виноград. Зарема отломила кусок лаваша.

Я сидела. Смотрела на еду. Не двигалась.

— Ешь, — сказала Луиза.

Я потянулась к блюду с лавашом.

В этот момент Зарема опрокинула свою чашку с чаем. Горячая жидкость пролилась прямо на мои руки.

Я вскрикнула, отдернула руки. Кожа покраснела мгновенно. Жгло. Больно. Слезы выступили на глазах.

— Ой, прости! — Зарема прикрыла рот рукой. — Я случайно!

Она не извинялась. Она издевалась. Улыбалась. Наслаждалась.

Луиза смотрела равнодушно. Марьям отвела глаза.

Я встала. Руки дрожали. Кожа горела. Я сжала зубы, чтобы не закричать.

— Марьям! — позвала Луиза. — Отведи её. Обработай ожог.

Вторая жена подошла, взяла меня под руку. Я шла за ней. Ноги подкашивались.

За спиной услышала хихиканье Заремы.

— Дура. Думает, она нам ровня.

— Она ничто, — добавила Луиза.

Дверь закрылась.

Я шла по коридору. Руки горели. Слезы текли по щекам. Я не вытирала их. Не было сил.

Марьям молчала. Отвела меня на кухню. Налила холодной воды в миску. Опустила мои руки в воду.

Холод облегчил боль. Я дышала глубоко. Тяжело.

— Терпи, — тихо сказала Марьям. — Будет больно. Но пройдёт.

Она смазала руки какой-то мазью. Забинтовала.

— Зарема... она всегда так? — спросила я хрипло.

Марьям молчала. Потом кивнула.

— Зарема — первая жена. У неё власть. Но Алихан её не любит. Он никого не любит.

Марьям закончила бинтовать руки. Посмотрела на меня.

— Ты не смирилась. Я вижу. В глазах огонь. Но огонь опасен. Он может сжечь тебя саму.

Я не ответила.

Пусть сжигает.

Лучше сгореть, чем превратиться в Марьям.

Марьям ушла. Я осталась одна на кухне. Сидела на стуле. Смотрела на забинтованные руки.

Боль пульсировала. Ровно. Монотонно.

Мне хотелось кричать. Бить. Ломать. Уничтожать. Но я молчала. Сидела. Терпела.

Потому что поняла. Это только начало. Они будут ломать меня. Унижать. Бить. Каждый день. Каждый час.

Зарема — потому что я угроза её власти.

Луиза — потому что я молодая, и Алихан может захотеть меня больше, чем её.

Марьям — потому что сломанные люди ненавидят тех, кто ещё не сломался.

Я одна против всех. В этом доме. В этой клетке. И единственное, что у меня осталось — это ненависть.

Ненависть к матери, что продала меня.

Ненависть к Алихану, что купил меня.

Ненависть к этим женщинам, что ломают меня.

Человек может жить на ненависти. Долго. Пока ненависть не сожрёт его изнутри. Я встала. Посмотрела в окно. За ним — лес. Высокий забор. Охрана. Не сбежать. Не спрятаться. Не умереть даже.