Ульяна Соболева – Узница Короля Проклятых (страница 6)

Елена поставила передо мной металлический кейс. Щелкнули замки, и я увидела деньги — аккуратные стопки купюр. Больше, чем я видела за всю свою жизнь.

— Пересчитайте, если хотите, — предложила Гертруда.

Я покачала головой. Это казалось ненужным — словно пересчет уже ничего не изменит.

— Когда я должна приступить к работе? — спросила я, ощущая странное оцепенение.

— Немедленно, — ответила Гертруда. — Елена отвезет вас домой, чтобы вы могли уладить личные дела. На сборы у вас два часа. С собой не берите ничего, кроме документов. Всё необходимое предоставит господин.

— А телефон? — спросила я. — Мне нужно будет связываться с матерью.

Гертруда покачала головой.

— В особняке нет приема. Старые стены, понимаете ли. Раз в неделю вы сможете позвонить из кабинета господина Моннери. Под присмотром, разумеется.

Каждое слово добавляло тяжести в желудок. Что это за место, где даже телефоны не работают? Что за человек этот Моннери, если контролирует каждый звонок своих сотрудников?

Но контракт был подписан. Моей кровью. И кейс с деньгами стоял передо мной — реальный, осязаемый, тяжелый от обещаний лучшей жизни.

— Одно уточнение, — сказала Гертруда, когда я уже поднялась со стула. — Господин ценит... дисциплину. И конфиденциальность. Всё, что вы увидите в особняке, должно остаться в особняке. Нарушение этого правила будет иметь самые серьезные последствия.

Её белесые глаза смотрели сквозь меня, и на мгновение мне показалось, что она видит все мои страхи, все мои сомнения. Видит и наслаждается ими.

— Я понимаю, — ответила я, хотя не понимала ничего.

— Хорошо, — она кивнула Елене. — Можете идти. И, Мария... добро пожаловать в семью Моннери.

Амон

Гертруда доложила мне о подписании контракта через старую систему связи — единственную, которая работала в особняке без сбоев. Моим предкам не требовались провода и электричество, чтобы общаться на расстоянии. Кровь и магия — вот истинные проводники энергии.

— Она подписала, господин, — голос Гертруды звучал из маленького серебряного диска, покрытого рунами. — Без лишних вопросов.

Я усмехнулся. Конечно, без вопросов. Отчаяние — лучший мотиватор для людей. А эта девочка была в отчаянии по самые уши.

— Она... особенная, господин, — продолжила Гертруда. — Я почувствовала это, когда она вошла. В ней есть искра.

— Ты становишься сентиментальной, старая ведьма, — я поднес бокал с вином к губам. Напиток, настоянный на особых травах, помогал притупить Голод. Ненадолго. — Она просто еда. Как и все остальные.

— Но её кровь... — Гертруда замялась. — Я никогда не видела такой реакции. Контракт почти загорелся, когда она подписала.

Это заинтересовало меня. Обычно древний пергамент просто впитывал кровь жертвы, привязывая её душу к особняку. Но чтобы загорелся? Это случалось лишь однажды, много веков назад, когда контракт подписала девушка с кровью Ордена. Чистой, незапятнанной магией.

— Проверь её родословную, — приказал я. — Возможно, в её роду были охотники или ведьмы.

— Уже проверила, господин. Ничего примечательного. Обычная семья из провинции. Мать — учительница, отец — инженер, погиб в аварии десять лет назад.

Я задумался. Если не родословная, то что? Что делает её кровь такой... реактивной?

— Когда она прибудет? — спросил я, ощущая, как нарастает предвкушение.

— К вечеру, господин. Елена сопровождает её.

— Хорошо. Подготовь Голубую комнату.

Гертруда помолчала. Я почти видел её напряженное лицо.

— Голубую? Но, господин, это слишком близко к вашим покоям. Обычно девушки живут в восточном крыле.

— Я сказал, Голубую, — мой голос стал холоднее. — И распорядись насчет ужина. Я хочу познакомиться с ней... правильно.

— Как прикажете, господин.

Диск потускнел, связь прервалась. Я подошел к окну, глядя на сад, утопающий в осеннем тумане. Деревья, искривленные многовековыми ветрами, казались застывшими в безмолвном крике. Этот сад видел так много смертей, так много боли. И скоро увидит ещё одну.

Но сначала я хотел насладиться ею. Распробовать. Как гурман смакует редкое вино, не торопясь осушить бокал.

Мария. Даже её имя отдавало чем-то древним, священным. Мария — мать, дева, святая. Какая ирония — такое чистое имя для той, кому предстоит стать пищей для монстра.

Я провел пальцами по стеклу, оставляя морозный след. Старое стекло, помнящее тысячи прикосновений, тысячи дыханий. Некоторые верят, что стекло — это застывшая жидкость. Что оно продолжает течь, просто так медленно, что человеческий глаз не замечает. Как моя собственная жизнь — бесконечное, невыносимо медленное течение времени.

Знаете, чем страшнее всего бессмертие? Не одиночеством, не скукой, не потерей близких. А тем, что ты становишься наблюдателем. Не участником — просто зрителем, смотрящим одну и ту же пьесу снова и снова. Люди вокруг меняются, а их истории, их страсти, их страхи остаются прежними. Как будто кто-то просто меняет актеров, а сценарий остается тем же.

И только Голод — вечный, неутолимый — напоминает, что я всё ещё живу. Что я всё ещё чувствую. Что в этом высохшем, проклятом теле ещё осталось что-то настоящее.

Возможно, с ней будет иначе. Возможно, она станет новой главой в моей бесконечной истории. Новым вкусом в бесконечной череде блюд.

Или просто очередной жертвой. Очередным забытым именем.

Я отошел от окна и направился в винный погреб. Нужно было выбрать подходящее вино для первой встречи. Что-то особенное. Терпкое, с нотками пряностей и фруктов. Как её страх, смешанный с предвкушением.

Мария

Дома меня ждал разговор, которого я боялась больше всего. Как объяснить матери, что я уезжаю на год? Что буду звонить лишь изредка? Что оставляю её на попечение чужих людей?

Но деньги решали всё. Я вызвала врача из частной клиники — того самого, о котором мечтала годами. Оплатила полный курс лечения. Договорилась с соседкой — немолодой, но крепкой женщиной — о ежедневном уходе. Заплатила вперед за квартиру. Купила лекарства — целую гору, с запасом на месяцы.

Всё это время Елена ждала в машине — черном представительском автомобиле без опознавательных знаков. Она не торопила меня, но я чувствовала её присутствие даже через стены — холодное, неживое, давящее.

Мать смотрела на меня с тревогой, когда я объясняла про новую работу.

— Что за человек этот Моннери? — спросила она, сжимая мою руку слабыми пальцами. — Почему такие странные условия?

— Просто богатый эксцентрик, — я старалась звучать беззаботно. — Таких полно. Платит хорошо, но требует полной отдачи. Ничего страшного.

Она не верила. Я видела это в её глазах. Но что я могла сказать? Что подписала контракт кровью? Что меня ждет особняк, из которого нельзя звонить? Что мои новые работодатели похожи на персонажей из фильма ужасов?

— Обещай, что будешь осторожна, — сказала она. — И что вернешься.

— Обещаю, — я поцеловала её в лоб, чувствуя, как к горлу подступают слезы. — Это всего на год. Потом мы заживем по-новому. Ты поправишься, мы сможем путешествовать, всё будет хорошо.

Как легко даются обещания, которые не знаешь, сможешь ли сдержать.

Сборы заняли меньше времени, чем я думала. Что брать с собой, если тебе сказали не брать ничего? Документы, фотография матери, медальон, подаренный отцом на шестнадцатилетие. Всё остальное осталось дома — одежда, книги, мелочи, составлявшие мою жизнь.

Прощание было коротким. Я обняла мать, поцеловала, пообещала звонить, как только будет возможность. Она плакала тихо, сдержанно, как всегда.

— Я люблю тебя, — сказала я напоследок. — Помни об этом. Что бы ни случилось.

Елена ждала у подъезда, безучастная, как статуя. Когда я села в машину, она даже не взглянула на меня — просто включила двигатель и плавно тронулась с места.

Мы выехали из города по старому шоссе, ведущему на север. Деревья по обеим сторонам дороги становились всё гуще, небо — темнее. Начинался дождь — мелкий, холодный, превращающий мир за окном в размытую акварель.

— Далеко ещё? — спросила я, когда мы свернули на узкую лесную дорогу.

— Скоро приедем, — ответила Елена. Её голос звучал странно в замкнутом пространстве автомобиля — слишком высокий, почти детский.

Дорога петляла между деревьями, уходя всё глубже в лес. Мобильный телефон потерял сигнал ещё на выезде из города. Я была отрезана от мира, от всего знакомого и безопасного.

Внезапно лес расступился, и перед нами открылась поляна, на которой стоял особняк. Если бы мне пришлось описать кому-то первое впечатление от дома Моннери, я бы сказала: это здание не принадлежало нашему миру. Оно существовало в какой-то иной реальности, лишь частично пересекающейся с нашей.

Высокие башни с остроконечными крышами, массивные стены из темного камня, узкие окна, светящиеся приглушенным светом. Особняк будто вырастал из земли — не построенный, а выросший, как древний гриб, питающийся гнилью и тленом.

Ворота из кованого железа открылись сами, когда машина приблизилась. Не скрипнули, не заскрежетали — просто бесшумно распахнулись, словно приветствуя нас.

Мы проехали по гравийной дорожке и остановились у главного входа. Дождь усилился, стекая по лобовому стеклу сплошным потоком, размывая очертания здания.

— Приехали, — сказала Елена. — Добро пожаловать в особняк Моннери.