Ульяна Соболева – После развода. Начать сначала (страница 7)
Когда она наконец открылась, я не двинулся. Не моргнул. Вошёл врач — молодой, но с лицом человека, который уже слишком много раз говорил:
Я знал этот взгляд. Узнал его с порога.
— Пациентка стабильна, — сказал он.
И я замер. Прямо внутри. Сердце споткнулось. Но я не шелохнулся.
— Но… — продолжил он.
Это «но» было, как лезвие под рёбра. Острым. Медленным.
— У неё диагностирована ретроградная амнезия. Она не помнит последние пятнадцать лет.
Пятнадцать. Лет.
Как будто меня вышвырнули в никуда.
Пятнадцать лет — это не просто память. Это всё.
Жизнь.
Суд.
Измена.
Развод.
Слёзы Маши. Молчание Артёма. Соня, родившаяся, когда мы уже почти не разговаривали.
Всё это стерто.
Нас нет.
— Она помнит только период, когда ей было двадцать пять. Замужем. Двое маленьких детей. Начало.
Я медленно поднял голову. Пульс стучал в висках. Я хотел что-то сказать — но рот пересох. Голос, когда вырвался, был чужим. Хриплым.
— Она… помнит меня?
Что за дерьмовый вопрос. Конечно, помнит. Не меня. А его. Того, кем я когда-то был. До. До лжи, до Кристины, до разрухи, до падения.
Антонина тут же рванулась ко мне, как будто предчувствовала. Встала, как стена. Как мать, которая снова будет защищать свою дочь от меня, как от собаки, которая уже раз укусила.
— Только попробуй навредить ей снова, — прошипела она. — Я тебе голову оторву.
И я поверил. Она бы смогла.
Но она продолжила. Жёстко, как всегда:
— Ради детей — играй роль. Притворяйся. Делай вид, что вы всё ещё семья. Хочешь или нет — не важно. Надо.
Я поднял на неё глаза. Без эмоций. Холодно.
— Думаете, мне нужно напоминать? Думаете, я забыл, как это — быть её мужем? И перестаньте орать! Я сам знаю, что мне делать!
Она отступила. На полшага. Но глаза не опустила. Упрямая. Такая же, как Света.
И я снова остался один.
Один — со всем, что натворил.
И с её памятью, в которой меня больше нет.
— Её психика сейчас слишком уязвима, — сказал врач. Голос у него был ровный, как у человека, читающего инструкцию от стиральной машины. Ни эмоций, ни пауз. Только этот его блядский профессионализм, которым он пытался заклеить дыру в том, что происходило. — Если вы попытаетесь рассказать ей правду… о разводе, о том, что прошло пятнадцать лет, — её состояние может резко ухудшиться.
Я молчал. Скрестив руки на груди. Вцепившись в них так, будто пытался не развалиться по частям. Смотрел на него долго и тяжело, пока не увидел, как его глаза на мгновение дрогнули. Этот человек только что предложил мне сыграть спектакль. Вернуться в прошлое, в котором я больше не существую. Стать тем, кем я давно не был. Мужем. Любимым. Защитником. Хотя, по факту, я был последним, кто имел на это право. Я предал её. Я похоронил нашу жизнь своими же руками. А теперь, по мнению врача, мне нужно прикинуться, что ничего не произошло, и подарить ей… стабильность.
— Ей нужно ощущение семьи, — добавил он, выдержав театральную паузу. Как будто я тупой. Как будто я не понял. — Стабильности. Тепла. Поддержки.
Семьи.
Слово прозвучало, как плевок. Как издевка.
Я сжал зубы. Антонина Григорьевна стояла рядом. Руки сцеплены, пальцы белые. Смотрела на меня, будто сейчас врежет. Не словами — кулаком. Я чувствовал, как от неё тянет ледяным презрением. Она меня ненавидела. И, честно? Имела право. Я не прятался. Я всё знал. Всё помнил. Всё чувствовал. И всё равно стоял здесь. Потому что Света была там. Потому что это были мои дети. Потому что мне больше некуда.
— Как долго? — спросил я. Холодно. Глухо. Без эмоций. Как будто я — это уже не я, а механизм, запрограммированный на терпение.
— Неизвестно. Недели, месяцы. Всё зависит от организма, от того, как она будет реагировать. Но мы точно знаем: её нельзя шокировать. Ни в коем случае. Резкие эмоции, стресс, конфликт — это может вызвать осложнения. Или инсульт.
Я кивнул. Снаружи — ровно. Внутри — взрывной отсчёт. Всё пульсировало. Всё рвалось наружу. Но я держал себя. Потому что нельзя. Потому что я мужчина. Потому что если я дам слабину — пиздец всему.
— Ты слышал, что он сказал? — прошипела Антонина Григорьевна, обернувшись ко мне. Её голос был острым, как нож, а взгляд — как гвоздь в висок. — Не смей. Не смей сделать ей больно. Она не переживёт ещё одного удара. Тем более от тебя!
Я поднял на неё глаза. Медленно. Спокойно. Но так, что воздух между нами сжался. И ледяным, выверенным тоном, без одного колебания, ответил:
— Не учите меня, Антонина Григорьевна. Не вы. И не сейчас. Я не для того сюда пришёл. Развод был. Ошибки — до хрена. Но я здесь. Потому что это…моя женщина. Мои дети. Моя ответственность. Хотите вы того или нет.
- Не твоя женщина! Запомни – не твоя!
- Хватит!
Она открыла рот, но я шагнул ближе. Её глаза на секунду дрогнули — она не ожидала.
Я не кричал. Но это было жёстче любого крика.
— Я останусь. Поняли? Останусь. И разберусь. Не ради вас. Ради неё. Ради тех, кто сейчас сидит за этой стеной и не понимает, что, чёрт возьми, происходит с их матерью.
Я повернулся к врачу. Он прижался к планшету, как к щиту.
— Хорошо. Нельзя шокировать? Не буду. Буду вести себя как примерный муж. Как тот, кого она помнит. Но если вы хотя бы на йоту ошибётесь… если ваша терапия даст сбой… если из-за этого её состояние ухудшится — я буду первым, кто с вас спросит. Я ясно выражаюсь?
Он кивнул. Глотнул воздух.
А я снова посмотрел на дверь.
Притвориться её мужем. Вернуться в роль, которую сам похоронил десять лет назад. Заново надеть на себя маску, от которой меня тошнило.
Я думал, что сжёг всё. До пепла. Что больше не чувствую. Что можно жить дальше.
А теперь...
Я стоял на краю. Перед этой дверью. И знал: за ней женщина, которая помнит меня. Но не
Я выдохнул. Глубоко. Сквозь зубы.
Провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали. Ладонь была холодной.
Соберись, Вадим. У тебя нет права сдаться.
Ты не для того пришёл.
Ты — её прошлое.
А теперь, по иронии, ты снова стал её настоящим.
Глава 4
Его слова должны были меня успокоить, но вместо этого вызвали странное чувство. Слишком гладко. Слишком правильно.