Ульяна Соболева – После развода. Начать сначала (страница 6)
— Кто я теперь?.. — выдохнула я, не ожидая ответа и боясь его получить.
И его не последовало. Только тишина, писк монитора и шелест весеннего ветра за окном.
Глава 3
Я сидел на этом грёбаном пластиковом стуле, который будто специально придумали, чтобы каждый час на нём превращался в ад. Коридор тянулся серым мертвецом, стены — как больничные простыни: выстиранные, выцветшие, холодные. Весенний свет лился в окна слишком бодро, слишком радостно, как издевательство. На улице всё цвело, набухало, дышало — а здесь всё застывшее. Как внутри меня.
Я держал себя. Как всегда. Спина ровная, руки сжаты в замок, ноги напряжены до судорог. Не шевелился. Не ёрзал. Потому что если начать двигаться — начнёшь разваливаться. А мне нельзя. Не сейчас. Не при них.
Я не видел стен. Перед глазами снова и снова — она. Светлана. Моя. Бывшая. Настоящая. Чёрт её разберёт.
Как она смотрела. Как умела молчать так, что тебе становилось хуже, чем от любого крика. Как прятала губы, когда смеялась. Как смахивала волосы с лица, злилась, когда не слушались. Эта дикая смесь нежности и ярости. Её. Моей. Женщины, которую я проебал.
Она лежит там. За дверью. Без сознания. Без памяти. Без нас.
И мне нечем крыть.
Я сижу, как шавка на привязи. Живой — но внутри всё выжжено.
Я повернул голову — взгляд упал на детей.
Маша. Артём. Соня.
Трое. Такие же сломанные, как и я.
И я, мать его, не знал, как их собрать.
Маша сидела, как будто проглотила шомпол. Прямая, как струна. Холодная. Ни слова, ни взгляда — но я чувствовал: она кипит. Злость в ней дышит. На меня? Конечно. За всё. За мать. За дом. За ту жизнь, которую я держал на ладони — и уронил, как последний идиот.
Артём рядом. Молчит. Кулаки белые. В глазах — обрывки. Метание. Он не знает, куда себя деть. Ему пятнадцать, и он уже носит на себе тень отца. Я смотрю на него — и вижу себя. Вижу всё, что хотел бы исправить. Всё, что не смогу.
А Соня...
Моя Соня.
Она жмётся к мишке, как к спасению. Её пальцы — тонкие, бледные — вцепились в плюш так, будто держат за живое.
Она — вся Света. До мурашек. До боли. До ненависти.
Я не помню, когда она в последний раз была такой маленькой. Наверное, я слишком отвлекся на работу…Соня родилась когда мы уже не были вместе…А точнее я, блядь, облажался, когда жена была беременная.
Антонина Григорьевна — мать Светы — ходит туда-сюда, как метроном. Тик-так. Тик-так.
Её каблуки стучат по кафелю, как молотки по гвоздям. Забивает ими мои нервы.
Глаза у неё не просто тяжёлые — они как плеть. В каждом взгляде:
И ведь да. Всё так. Я не спорю. Но сколько можно? Сколько можно жить в прошлом? Я не оправдываюсь. Я просто хочу быть здесь.
А она смотрит, будто я гниль. И, может, я и есть гниль. Только мне плевать, как она смотрит. Мне важно, чтобы Света открыла глаза. Чтоб дети не сломались и не страдали. Чтобы кто-то, хоть кто-то из нас смог дожить до завтра, не рвя себя изнутри.
Телефон завибрировал. Карман дрогнул. Я уже знал, кто.
Кристина.
Имя на экране, как ярлык:
Я сбросил. Не глядя.
Она снова наберёт. И скажет своим ровным, холодным голосом:
— Вадим, ты не должен быть там. Она не твоя. Она никогда не простит.
И, сука, она будет права. Света не простит. Никогда.
Но я и не за прощением пришёл.
Я пришёл, потому что не могу иначе. Потому что они — мои. Все трое. Потому что, возможно, в этой больничной пустоте я впервые за долгие годы стал собой.
Я больше не муж. Не любовник. Не предатель. Не герой. Я просто отец. Просто мужчина, который облажался, но пришёл. И будет сидеть, пока не выгонят. Пока не откроется дверь. Пока она не вспомнит. Или хотя бы моргнёт.
Я посмотрел на Машу. Она подняла глаза. И в этом взгляде было всё, что я заслужил: гнев, обида, слёзы — и что-то ещё. Надежда? Презрение? Я уже не разбирал.
— Почему они так долго? — вдруг бросила она. Резко. В голосе — сталь, острые края.
И я только выдохнул.
Потому что это была первая фраза, что не разрывала меня.
Потому что она тоже ждала.
Потому что, чёрт возьми, мы все ещё ждали.
Её голос дрожал, но она пыталась держаться. Маленькая, упрямая, с тонкими пальцами, сжатыми в кулаки, с подбородком, вздёрнутым на зло всему миру. Моя Маша. Моё отражение — и проклятие. Я знал, откуда у неё это. От меня. Это моя кровь. Моё упрямство. Моя ярость. Та, что делает нас живыми и ломает всех, кто рядом.
— Мне нужно знать, что с мамой! — крикнула она, срываясь, глядя не на меня, а на Антонину Григорьевну, как будто в ней был последний шанс получить хоть что-то, что не врет.
Соня всхлипнула. Тихо, как мышь. Её голосок врезался в тишину, как шепот умирающего:
— Всё будет нормально?..
Я смотрел на них троих. Мои дети. Моё всё.
И вдруг всё стало кристально ясно. Все эти годы, вся грязь, все оправдания — ничего. Всё обнулилось.
Сейчас я нужен.
Прямо здесь. Сильным. Прямым. Без истерик, без соплей.
— Она сильная, — сказал я. Жёстко. Как выстрел. — И она справится.
Но только я знал, сколько боли стоило произнести эти слова. Потому что, может быть, она больше никогда не вспомнит, кто мы для неё. Кто я.
А может — и вспомнит. И вот тогда начнётся настоящий ад.
Антонина Григорьевна повернулась ко мне. Медленно, будто поворачивалась к врагу. В её глазах — пламя. Лёд и огонь одновременно. Её губы дрогнули, потом сомкнулись в тонкую линию. И вот тогда она выдала:
— Сильная? Ты говоришь о её силе? Где была твоя сила, когда ты трахал другую, пока она глотала слёзы ночами и врала детям, что у папы много работы?
Она ударила метко. Без предисловий. Прямо в лицо.
Я выдержал взгляд. Глаза в глаза. Поднял подбородок.
И ровно, сдержанно, как будто во мне не клокотал яд, сказал:
— Я не позволю ей сломаться. Ни вам. Ни себе. Ни прошлому. Я не дам вам её добить. Она жива — и этого достаточно, чтобы за неё драться.
Она замолчала. На секунду. Но я знал — её слова уже поселились во мне. Змеёй. Ядовитой. Долго будут гнить внутри.
А я снова посмотрел на дверь.
За ней — Светлана. Та, что не узнает ни меня, ни нас. Та, что очнулась в другой жизни, в чужом теле, в чужой весне.
И мне нужно быть рядом. Не потому что прощение. А потому что всё остальное уже проебано. Осталось только это.
Я не знаю, сколько часов сидел в этом холле. В этом аду из серого пластика, чужих запахов и навязчивой пустоты. Я не чувствовал ног. Не чувствовал спины.
Чувствовал только гул. И эту долбаную дверь.