Ульяна Соболева – Макс. Дьявол в клетке (страница 5)

— Вы знаете, зачем вы здесь?

Молчание.

— Вы понимаете, что от результатов нашей работы зависит ваше будущее?

Молчание.

— Максим...

Он впервые посмотрел на меня.

И я поняла, что имел в виду Гришин.

Омут. Бездна. Чёрная дыра, которая затягивает всё, что подлетает слишком близко.

Его глаза были светлыми — серыми? голубыми? — но в них не было ни капли света. Только тьма. Только боль. Только что-то древнее, первобытное, звериное.

Он смотрел на меня — и я чувствовала, как он оценивает, взвешивает, решает. Добыча? Угроза? Что-то третье?

— Вы зря сюда пришли, — сказал он наконец. Те же слова, что во сне. Те же интонации. — Здесь нет людей. Только тени.

Мурашки пробежали по спине. Холодные, колкие. Пересохло во рту. Заломило виски.

Но я не отвела взгляд.

— Тогда поговорим о тенях, — сказала я.

И впервые за весь разговор увидела что-то новое в его глазах. Не интерес — нет. Но что-то похожее на удивление. Тень удивления, если угодно.

Он не ожидал, что я не испугаюсь.

А я и сама не ожидала.

— Поговорим, — повторила я. — О тенях. О призраках. О том, что держит нас здесь, когда хочется уйти. Вы ведь знаете, о чём я.

Он молчал. Но молчание было другим — не отстранённым, а... внимательным.

Он слушал.

Впервые — слушал.

И я поняла: что бы ни случилось дальше — назад дороги нет. Я нырнула в омут. Осталось узнать, вынырну ли.

Первый сеанс продлился тридцать восемь минут.

Тридцать восемь минут молчания, которое говорило громче любых слов. Он сидел напротив меня — каменное изваяние с живыми-мертвыми глазами — и не произнёс больше ни слова. Я задавала вопросы. Стандартные, протокольные, те, что задают всем. Детство. Семья. Отношения с окружающими. Мотивы поступков.

Он молчал.

Но он слушал — я видела это. Видела, как едва заметно дрогнул мускул на его челюсти, когда я спросила о сестре. Видела, как сжались кулаки в наручниках, когда я упомянула детдом. Видела, как на долю секунды что-то живое мелькнуло в этих мёртвых глазах — и тут же погасло, спряталось обратно в бездну.

Он не хотел говорить.

Но он хотел, чтобы его услышали.

Странное противоречие. Парадокс. Загадка, которую мне предстояло разгадать.

— На сегодня закончим, — сказала я наконец, глядя на часы. — Завтра в это же время.

Он не ответил. Не кивнул. Просто смотрел — и в этом взгляде было что-то, от чего у меня перехватило дыхание. Не угроза. Не презрение. Что-то другое.

Вопрос?

Надежда?

Нет. Бред. Какая надежда у человека, приговорённого к двенадцати годам?

Охранники увели его. Лязгнули наручники, хлопнула дверь. Я осталась одна — в маленьком кабинете с зарешечённым окном и портретом президента на стене.

Руки дрожали.

Я посмотрела на них — на свои холёные, ухоженные руки с аккуратным маникюром — и не узнала. Чужие руки. Руки женщины, которая только что заглянула в пропасть и не упала.

Или упала — просто ещё не поняла этого?

Я достала из сумки сигареты. Курить в кабинете нельзя, но к чёрту правила. Щёлкнула зажигалкой, затянулась глубоко, до головокружения.

Максим Князев.

Двадцать один год. Убийца. Волк. Дьявол.

И что-то ещё. Что-то, чего я не могла определить, но чувствовала всей кожей.

Его глаза не отпускали. Стояли перед внутренним взором — светлые, пустые, наполненные болью, которую он прятал так глубоко, что сам, наверное, уже не помнил, где она начинается.

«Здесь нет людей. Только тени».

Что это значит? Философская метафора? Или что-то более конкретное?

Тени. Призраки прошлого. Люди, которые умерли — но продолжают жить в нашей памяти, в нашей боли, в нашем безумии.

Аня Князева. Четырнадцать лет. Суицид.

Она — его тень? Его призрак? Тот, кто держит его здесь, не даёт уйти — ни в жизнь, ни в смерть?

Или я проецирую? Вижу в нём себя — свою боль, своего призрака?

Димка. Восемнадцать лет. Убийство.

Два мёртвых ребёнка. Два сломанных выживших. Два человека, которых судьба столкнула в этом сером аду за колючей проволокой.

Совпадение?

Или что-то большее?

Я не верю в судьбу. Не верю в знаки. Не верю в мистическую связь душ и прочую эзотерическую чушь. Я — учёный. Я верю в факты, в статистику, в причинно-следственные связи.

Но когда он посмотрел на меня — там, в кабинете, через стол — я почувствовала что-то. Что-то, чему нет названия в учебниках психологии. Что-то, что нельзя измерить и проанализировать.

Сумасшествие. Полный, абсолютный бред. Мы виделись впервые в жизни. Он — заключённый, убийца. Я — психолог, которому поручили его обследовать. Никакой связи. Никакой мистики. Просто работа.

Но руки всё ещё дрожали.

И сердце билось так, будто хотело выпрыгнуть из груди.

И где-то глубоко внутри — там, где я давно похоронила все свои чувства — что-то шевельнулось. Что-то проснулось. Что-то подняло голову и принюхалось к новому запаху.

Надежда?

Страх?

Или то и другое — сплетённые вместе, неразделимые, как жизнь и смерть?

Остаток дня я провела, изучая его дело. Страница за страницей, документ за документом. Сухие факты, официальные формулировки, казённый язык, за которым скрывалась человеческая трагедия.

Князев Максим Дмитриевич, год рождения — 2004. Мать — Князева Елена Сергеевна, год рождения — восьмидесятый. Отец — неизвестен. Лишена родительских прав, когда сыну было три года. Причина — систематическое употребление наркотических веществ, неисполнение родительских обязанностей, жестокое обращение с детьми.

Жестокое обращение.