Ульяна Соболева – Макс. Дьявол в клетке (страница 4)

Людям свойственно оправдываться. Объяснять. Искать смягчающие обстоятельства. Даже самые отмороженные преступники, которых я встречала, пытались как-то рационализировать свои поступки. «Он первый начал». «Она сама виновата». «У меня не было выбора». Бесконечные отговорки, бесконечная попытка снять с себя ответственность.

А ты — молчишь.

Сидишь в одиночке и смотришь в стену. Не оправдываешься. Не объясняешь. Не просишь о снисхождении.

Почему?

Потому что не считаешь, что сделал что-то плохое? Или потому что тебе всё равно, что с тобой будет дальше?

Я знала это чувство. Когда жизнь становится настолько невыносимой, что перестаёшь бояться смерти. Перестаёшь бояться наказания. Перестаёшь бояться вообще чего бы то ни было — потому что худшее уже случилось. Потому что внутри уже ничего нет, что можно отнять.

Его сестре было четырнадцать.

Четырнадцать, господи.

В четырнадцать я собирала гербарий для школы и влюблялась в мальчика из параллельного класса. В четырнадцать весь мир казался мне огромным и прекрасным, полным возможностей и приключений.

А она — повесилась. Или что там пишут в официальных отчётах? «Суицид». Сухое, казённое слово, за которым — чья-то трагедия. Чья-то боль. Чья-то сломанная жизнь.

Что случилось с тобой, Аня Князева?

Что случилось с твоим братом после того, как тебя не стало?

Я не заметила, как уснула. Сон пришёл внезапно — тяжёлый, душный, без сновидений. Или со сновидениями, которые я не запомнила. Только под утро, в той зыбкой границе между сном и явью, я увидела его.

Он стоял посреди серого плаца, в тюремной робе, босой на холодном бетоне. Ветер трепал его тёмные волосы. А он смотрел на меня — и в его глазах было что-то, чего я не могла понять. Не угроза. Не злость. Что-то другое.

Узнавание.

Как будто он тоже увидел в моих глазах что-то знакомое. Что-то своё.

— Ты зря сюда пришла, — сказал он. Голос — низкий, хриплый, будто он давно ни с кем не разговаривал. — Здесь нет людей. Только тени.

Я хотела ответить, но слова застряли в горле. А он развернулся и пошёл — куда-то в серую муть, в туман, который вдруг поднялся из ниоткуда и поглотил его фигуру.

Я проснулась с именем на губах.

Максим.

Будильник надрывался на тумбочке. Восемь утра. Через час — первый сеанс.

Игоря рядом не было — значит, так и уснул на диване. Или ушёл рано, не попрощавшись. Какая разница.

Я встала. Приняла душ. Выпила кофе, глядя в окно на серый ноябрьский город. Накрасилась — немного, профессионально. Оделась строго, нейтрально. Взяла папку с его делом.

И поехала.

К нему.

Дорога до колонии заняла сорок минут. Сорок минут наедине со своими мыслями — без радио, без музыки, только шум двигателя и шорох шин по мокрому асфальту.

Я думала о Димке. О том, каким он был — живым, настоящим, невозможно солнечным даже в самые пасмурные дни. Он умел смеяться так, что все вокруг начинали улыбаться. Умел находить хорошее в любой ситуации. Умел любить — просто, без условий, без требований.

Мама говорила, что он родился с солнцем внутри. И когда его не стало — солнце погасло. Для всех нас.

Мама не пережила его и года. Инфаркт, сказали врачи. Но я знала правду: её сердце просто отказалось биться в мире, где нет её мальчика. Отец ушёл ещё раньше — я его почти не помню. Так что теперь я одна. Совсем одна, если не считать Игоря, который давно перестал быть мужем и стал... чем? Соседом по квартире? Бизнес-партнёром по браку? Человеком, который спит в соседней комнате и называет меня пустоцветом?

Колония вынырнула из тумана внезапно — серая громада за колючей проволокой, как язва на теле земли. Я остановилась у КПП, предъявила документы. Тот же охранник с оловянными глазами кивнул мне, как старой знакомой.

Один день — и я уже «своя».

Один день — и это место начинает впускать тебя внутрь.

Интересно, сколько дней нужно, чтобы оно поглотило тебя целиком?

Кабинет, выделенный мне для работы, располагался в административном корпусе — маленькая комната с зарешечённым окном, столом, двумя стульями и портретом президента на стене. Президент смотрел строго и неодобрительно, будто знал, зачем я здесь на самом деле.

Я разложила бумаги. Диктофон. Блокнот. Ручку. Всё по протоколу. Всё как учили.

Без пятнадцати девять.

Скоро.

Сердце билось слишком быстро. Я положила руку на грудь, пытаясь унять этот предательский стук. Ты — профессионал, Марина. Ты работала с серийными убийцами, с насильниками, с людьми, которые делали такое, от чего нормального человека стошнило бы. Ты справишься.

Но что-то внутри знало: этот — другой.

Этот — опасен не тем, что может сделать.

Этот — опасен тем, что может разбудить.

Без десяти девять.

За дверью послышались шаги. Тяжёлые. Размеренные. Лязг металла — наручники? Голоса охранников.

— Стоять. Лицом к стене.

— Руки за спину.

— Вперёд. Не дёргайся.

Дверь открылась.

И я впервые увидела его — живого, настоящего, во плоти.

Фотография не лгала.

Она просто... не передавала и десятой доли.

Он был высоким — выше, чем я представляла. Широкоплечим, с той особенной статью, которую не даёт ни один тренажёрный зал — только жизнь, только необходимость выживать. Тюремная роба висела на нём, как на вешалке — слишком большая, мешковатая, но даже она не могла скрыть силу, которая чувствовалась в каждом его движении.

А лицо...

То самое лицо. Резкие скулы, тяжёлая челюсть, шрам над бровью. И глаза — светлые, ледяные, смотрящие сквозь меня, мимо меня, в какую-то точку за моим плечом.

Охранники усадили его на стул напротив моего стола. Приковали наручники к металлическому кольцу на столешнице. Он не сопротивлялся. Не говорил ни слова. Просто позволил с собой сделать всё это — как позволяют неизбежному.

— Мы будем за дверью, — сказал один из охранников. — Если что — кричите.

Они вышли. Дверь закрылась.

Мы остались одни.

Тишина.

Тяжёлая, густая, как туман над болотом. Я слышала собственное дыхание — слишком частое, слишком громкое. Слышала, как тикают часы на стене. Слышала, как звенит в ушах от напряжения.

Он не смотрел на меня.

Смотрел в стену. В ту самую точку за моим плечом. Неподвижный. Безразличный. Будто меня здесь вообще не было.

— Здравствуйте, — сказала я. Голос звучал ровно — спасибо годам практики. — Меня зовут Марина Андреевна. Я психолог. Мне поручили...

— Знаю.

Один звук. Два слога. И — молчание.

Голос у него был низкий, хриплый. Тот самый голос из моего сна — я вздрогнула от узнавания. Будто уже слышала его раньше. Будто знала его всю жизнь.