Ульяна Соболева – Измена. (Не) бракованная! (страница 5)

Мама приезжала каждый день. Сидела рядом, держала за руку, не задавала вопросов. Она знала — я расскажу, когда буду готова. Если буду.

Отец приехал один раз. Постоял в дверях, посмотрел на меня — и я увидела в его глазах то, чего боялась больше всего. Боль. Беспомощность. Желание убить того, кто сделал это с его дочерью.

— Папа, — сказала я. — Не надо.

Он кивнул. Подошёл, поцеловал меня в лоб — как в детстве, когда я болела. И ушёл, ничего не сказав.

Мой отец — человек дела, не слов. Но я знала: он запомнил. И однажды — Дмитрий за это заплатит.

* * *

На шестой день пришла Катя.

Катерина Морозова — моя подруга со времён института. Мы вместе учились в МАРХИ, вместе мечтали о великих проектах, вместе плакали над первыми неудачами. Потом жизнь развела нас — я вышла замуж за Дмитрия и ушла из профессии, она осталась в дизайне и сделала карьеру. Но мы продолжали встречаться — раз в месяц, на кофе, поболтать о жизни.

Она работала с «Северов Групп» последние два года. Вела интерьеры для их жилых комплексов. Я сама её рекомендовала Дмитрию — хотела помочь подруге.

Какая ирония.

Катя вошла в палату с букетом белых роз и виноватым лицом. Я сразу поняла: что-то не так. Она всегда была плохой актрисой — эмоции читались на ней, как заголовки в газете.

— Варя... — она села на край кровати, положила цветы на тумбочку. — Господи, Варя, как ты?

— Живая.

Молчание. Она теребила ремешок сумки, не поднимая глаз.

— Катя, — сказала я ровно. — Что ты хочешь мне сказать?

Она вздрогнула. Посмотрела на меня — и я увидела в её глазах страх. Не за меня — за себя. За то, что сейчас скажет.

— Я... Варь, я не знала, как тебе сказать. Я думала... думала, может, это слухи. Может, неправда. Не хотела тебя расстраивать...

Внутри меня что-то оборвалось. Тонкая нить надежды, которую я даже не осознавала — надежды на то, что это был первый раз. Случайность. Минутная слабость.

— Как давно? — мой голос звучал чужим. Мёртвым.

— Варя...

— Как давно ты знала, Катя?

Она опустила голову.

— С января.

Январь. Три месяца. Три месяца моя подруга знала, что мой муж спит с другой женщиной — и молчала.

— Почему не сказала?

— Я... — она всхлипнула. — Я не была уверена. Сначала были просто слухи. Кто-то видел их вместе в ресторане. Потом... потом Лена из бухгалтерии сказала, что видела, как Регина выходила из его машины утром. Возле офиса. В той же одежде, что была вчера вечером.

Меня затошнило. Физически — желудок скрутило, к горлу подступила желчь.

— Продолжай.

— Варь, весь офис знал. Они... они не особо скрывались. Обедали вместе, уезжали вместе, он... — она запнулась, — он дарил ей цветы. На восьмое марта. Огромный букет красных роз. При всех.

Восьмое марта. Я помнила этот день. Дмитрий пришёл домой поздно, сказал — завал на работе. Подарил мне духи — те самые, что я просила полгода назад. Я ещё подумала: надо же, запомнил.

А он в этот день дарил розы другой женщине. При всех. Не скрываясь.

— Что ещё? — я слышала свой голос будто со стороны. Ровный, спокойный. Труп не умеет кричать.

— Варь, хватит. Тебе нельзя волноваться...

— Что. Ещё.

Катя заплакала. Слёзы текли по её щекам, она вытирала их ладонью, размазывая тушь.

— Они... ездили вместе в Питер. В феврале. На какую-то конференцию. Жили в одном номере. Все знали.

Питер. Февраль. Он говорил — деловая поездка. Вернулся уставший, но довольный. Привёз мне шоколад из «Севера» — мой любимый с детства.

Я ела этот шоколад, пока он трахал её в номере отеля. Наверное, с видом на Исаакиевский собор. Романтика.

— Фотографии были?

— Что?

— Фотографии. Их фотографировали?

Катя замялась. Потом достала телефон, полистала, протянула мне.

Снимок с какого-то корпоративного мероприятия. Дмитрий в костюме — том самом тёмно-синем, который я выбирала для него в Милане. Рядом — Регина. Её рука на его локте. Она смотрит на него снизу вверх — влюблённо, собственнически. Он улыбается. Той улыбкой, которую я считала только своей.

— Это... это на дне рождения компании. Три недели назад. Ты не пришла, помнишь? Сказала, плохо себя чувствуешь.

Помню. Я лежала дома с токсикозом. Молилась, чтобы эта беременность продержалась. Боялась даже встать лишний раз — вдруг спугну удачу.

А он танцевал с ней. При всех. Под музыку, которую мы с ним слушали на нашей свадьбе.

— Весь офис знал, — повторила я медленно. — Три месяца. И никто мне не сказал.

— Варя, мы... мы думали, что ты знаешь и... и принимаешь. Что у вас такой... договор.

Договор. Она думала, что у нас договор. Что я знаю о любовнице мужа и закрываю глаза — ради денег, ради статуса, ради комфортной жизни.

— Уходи, — сказала я.

— Варя...

— Уходи. Сейчас.

Она встала. Цветы остались на тумбочке — белые розы, символ чистоты. Какая насмешка.

— Я... мне правда жаль, Варь. Я должна была сказать. Прости.

Дверь закрылась. Я осталась одна.

И тогда — только тогда — я позволила себе закричать. Беззвучно, в подушку, чтобы никто не слышал. Кричала, пока не охрипла, пока горло не начало гореть огнём.

Все знали.

Весь мир знал — кроме меня.

* * *

Знаете, что такое настоящее унижение?

Это не когда тебе говорят в лицо, что ты — ничтожество. Это не когда кричат, оскорбляют, бьют. Это можно пережить. Это — честно.

Настоящее унижение — это когда ты улыбаешься людям, здороваешься, разговариваешь — а они смотрят на тебя и думают: «Бедняжка. Не знает, что муж её трахает секретаршу».

Или хуже: «Дура. Делает вид, что не знает».

Или ещё хуже: «Сама виновата. Не могла удержать мужика».

Я вспоминала последние месяцы — и каждое воспоминание было пропитано ядом.